Юлия Фадеева – Концерт в декабре (страница 26)
В этом коротком и емком слове – «почему» - было столько вопросов, столько интонаций… Боль, удивление, усталость, капелька равнодушия…
Ты улыбнулась, пожала плечами.
Какая разница – почему?
Главное, Ромка шел следом, что-то озабоченно шептал, покачивал головой и время от времени кидал на тебя неодобрительные взгляды.
Ей-богу, чувствовала себя преступницей.
В номере оказалось неожиданно и приятно тепло, уютно. В углу стоял столик с завтраком, а у стены ждала разобранная постель. Мягкая перина так и манила прилечь.
- Тебе нужно отдохнуть, - Саша остановился, развернул тебя лицом к себе: убрал упавшие на лицо прядки волос, улыбнулся. Чуть наклонился, видимо, желая поцеловать, но ты отклонилась в сторону.
И успела заметить, как скривился Воробьев-младший.
- Мне пора идти.
- Что? Куда?!.. Юля, ты с ума сошла?
Барабанщик крепко держал за руку, не давая пройти.
- Куда тебе понадобилось уходить?
Долго-долго смотрела на его руку – сильную, смуглую, покрытую темными волосами, всю в царапинах, ссадинах от ногтей – руку уверенного в себе мужчины.
- Домой, - ответила ты.
В номере воцарилась звенящая тишина. Только было слышно, как ветер задувает в окна, да громко колотится сердце.
Без слов Саша отпустил тебя – просто отошел в сторону, к брату. А ты в который раз удивилась их полной гармоничности как внутри, так и снаружи.
Ромка сжал Сашкину ладонь, с тревогой и мольбой взглянул в его глаза.
Ответом снова была тишина.
А ты просто пошла к дверям. И лишь на пороге обернулась, чтобы запомнить, как Сашка ласково гладит ладошку младшего брата.
…
А дальше началось сражение со словом НИКОГДА.
Никогда не жалеть.
Никогда не вспоминать.
Не думать.
Разумеется, быстро уйти не удалось: пока вещи собирала, пока меняла билет, пока передавала дела Кристине… Кстати, эта девушка, по-видимому, единственная, кто расстроился. Ну вот, а ты всегда ее недолюбливала и чуточку ревновала.
Если была бы возможность, ты уехала бы сразу.
Даже если бы пришлось ждать в аэропорту… На улице… Под дождем…
Да какая разница? Где угодно, уж лучше там, в дружеском холоде, чем во враждебном тепле.
Ромка нацепил на лицо маску отчужденности: странно, но ему она шла лучше, чем наигранная грусть. Он просто пожал плечами и пожелал тебе счастливого пути.
Что ты для него? Очередная галочка напротив фамилии в списке.
А что ты для Саши?
У вас с ним не случилось никаких объяснений: так ведь бывает только в дешевых мелодрамах, где герои расстаются столь часто. Какой смысл теперь-то играть в эти игры?
Ну да, сначала была заинтересованность, влечение. Что-то он в тебе увидел, разглядел, раз предложил остаться рядом. Он не раз повторял, что твои глаза похожи на Ромкины, только вот отражается в них куда больше непосредственности и нежности.
А раз теперь есть оригинал – зачем держать при себе жалкую копию?..
Он даже не снял очки, прощаясь. И это больно укололо.
- Наверное, ты права – так будет лучше сейчас для нас… Хотя…
- Нет.
Больше играть с собой ты не позволишь. Ни ему, ни его брату, который стоял рядом, молча прожигая тебя взглядом невыносимо-голубых глаз.
И у тебя
Смешно…
Они уже отгородились от тебя вечной стеной «поклонник-кумир».
- Юль…
- Пока. Счастливо вам.
…
Ну а что было дальше?
Дальше – самолет, давление, суета московских улиц. Задержаться? Может, остаться?
Предательская дрожь и непрошенные воспоминания.
И минутная слабость, когда хотелось остановиться, сползти по стене вниз, не думая ни о чем, выплакать все слезы.
И где-то глубоко в подсознании была мысль, что так, как было, уже не будет никогда. Не будет этих беспокойных дней, проведенных в суете, не будет адреналина предвкушения, восторга после концертов, минут единения. Теперь все это позади. И ты сама от этого отказалась.
Грязь и сутолока вокзала, сумки наперевес, тесное купе. Ты ехала домой.
Ты возвращалась к себе.
Долго не могла заснуть, глядя в темное окно. А потом вставила наушники в уши, включила плеер и в последний раз слушала, как Ромка поет своим теплым приятным голосом – «Прощай».
…
Серьезно, музыку ты больше не слушала. Вообще. И совсем не интересовалась деятельностью группы Zipp. Пришлось удалять кучу файлов с компьютера, и, кстати, освободилось много памяти.
Никто не ожидал, что ты вернешься – ни мама, ни друзья. Но все искренне были рады тебя видеть снова – так и забрасывали вопросами о мире шоу-бизнеса, просили рассказать какие-нибудь занимательные истории. Ты улыбалась, что-то говорила, стараясь не касаться самого больного.
Нормально. Этого следовало ожидать. Не прятаться же теперь всю жизнь!
Только Наташке врать не хотелось. Подруга молча выслушала тебя по телефону, а затем произнесла:
- Не случайно все, да? Ну и ладно. Значит, не на своем месте была. Только не вспоминай, больнее будет.
Оказывается, что гораздо проще – уходить, чем оставаться потом один на один со всеми этими воспоминаниями. Пока в крови адреналин, пока сердце горячее, ты легче переживаешь самые острые моменты в жизни, но стоит только тяжелым дверям прошлого захлопнуться, боль возвращается. Она вгрызается в каждую клетку, ты вдыхаешь ее вместе с воздухом, запиваешь с водой. Боль в твоих мыслях, в твоих глазах, в каждом произнесенном тобой слове. Остывает сердце, и весь кураж уходит. Смотришь на жизнь со стороны – и тебе кажется, что она похожа на череду черно-белых слайдов, которые кто-то перепутал и расставил в сумасшедшей последовательности. И никто не привнесет в твою жизнь упорядоченность.
Да и не хочется ничего.
Ты стала больше писать. Тебе и раньше нравилось сочинять рассказы, но теперь, когда ты через столько прошла, они стали нести более глубокий и острый смысл. В словах ты выплескивала переживания, и, пропуская через себя написанные строчки, раз за разом ощущала глубокое моральное успокоение.
Раз отослала по электронке Наташке парочку своих рассказов. А уже через месяц подписывала контракт с издательством на публикацию твоих произведений в журнале.
А через год разговаривала со своим агентом о выпуске книги.
Вот так ты снова попала в этот мир.
Вот так снова стали появляться давно знакомые люди в твоем окружении. Ты желала бы изменить свою внешность, чтобы не было так часто произнесенных слов: