Yuliya Eff – Комбо (страница 17)

— Вы должны знать. Жизненно важные функции вашего брата угасают. Я советую вам подготовиться к отключению от аппарата. Если мы это не сделаем, он будет умирать в мучениях, — сообщил врач.

Тогда-то Степан и рванул к Старику, кричал, угрожал и умолял повернуть время вспять, чтобы предотвратить теракт. Ермолай Ильич успокоил подшефного и сказал, что возьмётся за дело лично, потому что отрезок прошлого в жизни братьев Матвеевых уже был повреждён. На вопрос, в каком отрезке и кем из них двоих, Ермолай Ильич уклончиво ответил, что расскажет как-нибудь потом. И попросил неделю, чтобы просчитать все варианты и выбрать подходящего транслятора с крепкой сосудистой и нервной системой.

В отделе каждый бы пошёл на риск, согласился помочь, но Старик сказал, что выберет сам. Несколько неудачных экспериментов, поставивших под угрозу здоровье трансляторов, заставили его пересмотреть легкомысленное, по его словам, отношение к судьбам людей.

Алгоритм изменения будущего в его описательном варианте был достаточно прост и логичен. Парапсихолог находил транслятора — человека, который мог контактировать с объектом, чью судьбу необходимо было изменить. Транслятор подвергался гипнозу, в котором парапсихолог отматывал воспоминания до нужной временной точки, фактически путешествовал по времени, и затем задавал транслятору определённый маршрут действий. Транслятор в нужный момент отвлекал объекта, уводил в безопасное место, и таким образом прошлое менялось.

Проблемы в этом алгоритме было две. Первая: изменения мог запомнить (и то не всегда) только парапсихолог, поэтому доказать работающий способ было сложно.

Вторая: не каждый транслятор выдерживал путешествие по времени, почти у всех после гипноза наблюдались нарушения в мозговом кровообращении.

Из команды Старика, насколько всем было известно, практику по изменению прошлого прошло всего четверо: сам генерал Федосов, спасший Президента; Эдик Шварц, предупредивший взрыв бытового газа за счёт изменения режима сна у жительницы многоэтажного дома; Валька Голубев, пошутивший над своим бывшим начальником и получивший за это выговор от Федосова, и Егор Матвеев. Что пытался изменить брат в прошлом, какую ошибку исправить, Степан узнал только после инсульта Старика.

Жена Ермолая Ильича, немного опомнившись от депрессии, позвонила Степану и сказала, что генерал незадолго до болезни написал несколько писем для друзей и знакомых, среди прочих было и для Степана. В письме генерал ответил на вопрос старшего Матвеева: прошлое семьи было основательно изменено Егором, когда он попытался спасти жизнь старшего брата.

Транслятором стала жена Егора, Елена, которая, начиная с момента вмешательства в прошлое, страдала от мигрени. Потом головные боли привели сорокалетнюю женщину к прогрессирующей старческой болезни Альцгеймера.

Через месяц после несчастного случая с Егором Лена сбежала ночью из лечебницы и попала под машину. Не выжила.

Так что Федосов просил Степана больше не рисковать ничьим здоровьем: «Мы все однажды теряем близких. Но, зная о своей вине, сможешь ли ты дальше жить спокойно? Егор не смог, поэтому и погиб. А у тебя семья, подумай о них». Все знали, что у генерала погиб сын, но изменить прошлое ради личного счастливого настоящего генерал Федосов даже не попытался. О конкретных причинах не говорил, но все догадывались, что дело в личных принципах Старика.

— «Изменение прошлого — преступление перед настоящим. Одному делаешь хорошо, другим, возможно, плохо. Не разменивайтесь на личное, история вам этого не простит», — процитировал Куликов генерала.

Булгаков тут же налил:

— За золотые слова! Ешьте рыбу, зря, что ли, ловил?

— Да мы едим, едим! — Куликов уплетал за уши домашнюю снедь. Семьёй он только собирался обзаводиться, так что в еде избалован не был. Это Степан неторопливо жевал, наслаждаясь накатившим покоем от самогонки.

Куликов вдруг перестал жевать и обвёл изумлённым, замедленным, взглядом товарищей:

— Это… А Старик не мог сам себя того… загипнотизировать? Ну, чтобы, типа, поверить Егору и всю королевскую рать того, отправить на площадь?

Матвеев с Булгаковым переглянулись.

— Молоток! Мне бы и в голову не пришло… Сделал сам себя транслятором, и… — Пётр наполнил стопки.

— И сам себя… — Степан пьяно кивнул, соглашаясь, и принимая протянутую стопку.

После инсульта главы отдела парапсихологов, всё пошло наперекосяк. Упадническим настроением заразились все. Генерал-майор Малышев на совещании мрачно пошутил над зря едящими свой хлеб «недоэкстрасенсами»: почти одновременно с инсультом Старика случился второй теракт — в клубе. Три десятка трупов. Шутку передали адресатам, и парапсихологи «расстроились», начали разбредаться.

Пока разваливался отдел, Степан лихорадочно искал способы помочь брату. Врач, сообщивший об отключении Егора от реанимационного оборудования, заикнулся об одном чудо-докторе из Наро-Фоминска, который якобы двоих вытащил с того света, и Степан ухватился за эту возможность. Договорился с медперсоналом, оплатил дорожные расходы. Выехать на скорой должны были утром. И опять всё пошло не так.

Бригада, которая должна была дождаться Степана, перепутала время. Выехали поздно вечером, предупредили, уже будучи в дороге. А отъехав пятьдесят километров, машина сломалась. Пока возились с мотором, взорвался кислородный баллон. Степан догнал бригаду, но уже было поздно.

Не судьба была Егору выжить… Похоронили рядом с женой.

Сегодня об этом не говорили, Булгаков упомянул вскользь — и этого хватило. Помянули дважды.

Дальше Куликов, на которого спиртное не действовало как транквилизатор, а, наоборот, развязывало язык, пересказал заинтересованно слушающему Булгакову недавние события. Завершил просьбой, до которой додумался сам — попросил совета у опытного товарища, как снять глубокий гипноз с продавщицы Милены, чтобы она смогла фоторобот потенциального Апостола составить. Булгаков кивнул согласно, пообещал подумать и… налил ещё. За решение проблемы.

Через полчаса Степан подпёр ладонью лицо и… уснул. Булгаков добродушно посмеялся над слабым майором и с помощью ещё владеющего своим телом Куликова уложил Степана на диван спать. Куликов продержался ещё час, поговорили о том, о сём. Булгаков вдруг спросил:

— Юрик, т-ты всё знаешь… Кто придумал имя этому… как его… Апостолу… вашему?

Куликов передёрнул плечами, с трудом сфокусировал взгляд на тарелке:

— Н-не п-помню… М-может, я… Или С-степан В-василич… К-кажись, он… Т-точно… А ш-што т-такое?

— П-пошли покурим и баиньки, — Булгаков поднялся, шатаясь, едва не смахнул со стола тарелку.

Бывшие коллеги покурили, вернее, Куликов сидел на крыльце и счастливо бормотал о том, как он уважает всех: и Петра, и Степана, и капитана Волошина… Булгаков улыбался, выкурил сигарету и потащил старшего лейтенанта в дом на приготовленную постель.

В субботу Булгаков провёл для гостей экскурсию по местным достопримечательностям: Можайскому Кремлю да музею художника Герасимова — и поехали на речку, где порыбачили на славу. Весь свой улов Булгаков раздал друзьям, лично почистил и засолил, чтоб не протухла по дороге. А в воскресенье дал отоспаться, пока ходил на службу в церковь.

— Юльич, ты чего такой набожный стал? — посмеялся Степан. — А ведь раньше атеистом прожжённым был.

— Времена меняются, человек тоже, — улыбнулся Булгаков, наблюдая за расхаживающим по дому Куликовым, который тыкал пальцем в статуэтки, картины и спрашивал про создателей шедевров.

— А это чья? — тут же ткнул подбородком в репродукцию, на которой Христос светился на фоне тёмных подчёркнуто хрустальных гор, а внизу двигалось страшилище с головой голема и безумным взглядом.

— Рерих, «Христос в пустыне». Моя любимая. Увидел как-то в интернетах и заказал одному художнику из колонии. Хорошо нарисовал ведь?

— Ну да, — Куликов приблизил глаза к картине, а потом сделал три шага назад и снова присмотрелся. — Чудо живописи. Ткнёшь носом — мазня мазнёй, а издалека — красота!.. Юльич, скажи, вот ты как верующий человек понимаешь Апостола? Разве можно спасать мир ценой кровопролития?

Степан оторвался от местной газеты, которую внимательнейшим образом изучал, и прислушался к диалогу.

— А причём тут я и Апостол? — вдруг недовольно спросил Булгаков, склонившись к открытой дверце духовки. Лица мужчины видно не было.

— Ну как… — зевнул лениво Куликов и потянулся, хрустя позвонками, — Апостол ментам подсказку три раза давал, а в четвёртый прямо носом ткнул в Евангелие. Как там было, Степан Васильич, про место, где все погибли?

— Содом и Гоморра, — подсказал Матвеев и вернулся к чтению.

— Точно! — останавливаясь перед репродукцией с изображением жертвоприношением Авраама Куликов снова почесал голову. Но спрашивать про автора не стал, задал другой вопрос. — Как вы думаете, почему Апостол дал именно цитату из Евангелия? Почему не из какого-нибудь «Послания фелистимлянам»? Логично же было бы. «Послание» как послание.

— Не из Евангелия — из «Бытия», и не «Послание фелистимлянам», нет такой книги в Библии, — Булгаков доставал из духовки румяную курицу. — О! За стол, друзья мои! Прекрасен наш союз!

Курица была приговорена к обгладыванию, и в процессе поедания её Булгаков больше не пытался споить гостей до пятничного невменяемого состояния: