Юлия Арниева – Сахарная империя. Цена перемен (страница 16)

Утром граф выглядел почти человеком. Жар спал, остался лишь легкий, по моим прикидкам, не выше тридцати восьми; кашель сделался мягче, и встретил он меня сидя в подушках, выбритый стараниями камердинера и преисполненный утренней сварливости, что было самым верным признаком выздоровления. Я проверила пульс, заставила его открыть рот и сказать «а-а» — старик подчинился с таким видом, словно у него под пытками вымогали государственную тайну, но я осталась довольна.

Питерс, камердинер, сухонький старичок лет семидесяти, служивший графу, по его собственным словам, «с тех пор, как милорд еще лазал через ограду к дочкам приходского викария», выслушал мои распоряжения, склонив седую голову: отвар каждые два часа, проветривать комнату, пока милорд укрыт, при малейшем жаре обтирания уксусной водой, бульон в полдень и вечером, и никакого кларета до конца недели, что бы его сиятельство ни сулил и чем бы ни грозил.

— Слушаюсь, миледи, — степенно ответил Питерс и, помедлив, добавил вполголоса, доверительно: — Только вы уж не принимайте близко к сердцу, если милорд изволит гневаться. Его сиятельство года три не знали недомоганий, оттого он сейчас и зол на весь свет. Раз сердится — значит, идет на поправку.

Граф тем временем дожидался конца этого заговора с видимым нетерпением.

— Ну-с, графиня, — осведомился он, едва Питерс отошел к окну. — Чем намерены заняться, пока ваш супруг прозябает в постели на травяном пойле? Только не говорите, что станете сидеть подле меня с рукоделием. Этого зрелища я не переживу.

— Рукоделие отменяется. — Я села в кресло у кровати. — У меня к вам вопрос, Артур. Мое крыло... Могу я кое-что в нем перестроить? Не обои переклеить. Перестроить основательно: стены, трубы, печи. Понадобятся работы, мастеровые, шум.

Хавершем приподнял бровь.

— Крыло ваше по договору, перестраивайте хоть по камню, — он повел рукой с великодушием монарха, раздающего провинции. — Дом четыреста лет стоит, пережил Кромвеля, пожар при моем деде и трех моих теток разом. Переживет и вас... Любопытно только, что такое вы затеяли, что спрашиваете разрешения, которое вам не требуется?

— Узнаете за ужином. Если будете пить отвар.

— Шантаж, — констатировал граф с удовлетворением. — В собственном доме. Ступайте уже, мучительница.

И я отправилась осматривать свою вотчину.

Восточное крыло при дневном свете оказалось еще больше, чем мне помнилось со вчерашнего вечера. Два этажа да мансарда под высокой крышей; внизу анфилада парадных комнат с мебелью под чехлами, наверху спальни, гардеробные, малая гостиная и длинный коридор с окнами на заиндевелый парк. Я шла по этому коридору, и шаги гулко отдавались в нежилой тишине, а в голове, набирая обороты, уже крутилась мысль, которую я вынашивала не первый месяц и которая здесь наконец получала простор.

Мне до чертиков надоел ночной горшок.

Можно привыкнуть к свечам вместо электричества. К дороге в два дня вместо двух часов. К пиявкам, переперченным блюдам и письмам, которые идут месяц. Но всякий раз, придвигая к себе фарфоровую посудину с пастушками на боку, я давала себе клятву: однажды в моем доме будет нормальная ванная с горячей водой из крана и с унитазом.

Картина в моей голове сложилась давно, до последней заклепки. На мансарде, под самой крышей, встанет бак, большая дубовая бочка, осмоленная изнутри, а лучше клепаный железный чан. От него вниз, в угол моей будущей ванной комнаты, за дощатую перегородку, уйдут трубы: напрямую к раковине, к ванне и к смывному бачку над унитазом. Еще одна нырнет в титан.

Титан я помнила наизусть. У деда в бане стоял такой: высокая железная бочка на кирпичном основании, снизу топка, сверху кран, и пока в парной плескались, в нем, утробно погуживая, грелась вода. Дед растапливал его березовыми дровами, постукивал по боку костяшками, определяя по звуку уровень, и приговаривал, что вся хитрость в одном: вода должна стоять выше жаровой трубы, иначе прогоришь. Здесь топить придется углем, благо его в Англии вдоволь; от раскаленного железного бока пойдет тепло на всю ванную комнату, и зимой там будет не стылый каменный склеп, а единственное по-настоящему теплое помещение в этом доме. Из титана труба к ванне и раковине. Открыл кран — потекла горячая. Открыл другой — холодная.

Слив уйдет туда же, за перегородку: труба сквозь стену и вниз, под уклоном, в выложенную кирпичом яму поодаль от дома. Канализация, прости господи, образца тысяча восемьсот второго года.

С унитазом было проще всего, как ни смешно. Я знала, что в Лондоне уже лет двадцать как продаются патентованные ватерклозеты мистера Брама. Столичные щеголи вовсю ставили их в своих особняках, хотя большинство аристократов плевались и упорно держались за ночные горшки. Без центрального водопровода эту систему приходилось наполнять вручную, а первой же суровой зимой трубы в неотапливаемых стенах намертво перемерзали, лопались и заливали нечистотами парадные гостиные.

Все упиралось в одно. В то, о чем я думала, стоя посреди пустой комнаты на втором этаже, которую уже мысленно назначила ванной, и глядя в потолок, за которым лежала мансарда.

Как наполнять бак.

Вода в нем будет уходить быстро: ванна одна чего стоит. Таскать наверх ведрами, по черной лестнице, на третий этаж, сотню ведер в неделю, не выход; вся затея превратилась бы из удобства в каторгу для какого-нибудь несчастного парня. Ручная помпа? Поршневые насосы существуют, пожарные машины качают воду на высоту крыши, значит, и колодезную поднять можно; но потянет ли ее один человек, какого сечения нужна труба, не разорвет ли ее морозом в стене, я представляла смутно. В голове вертелось что-то про конный привод, как у пивоварен, про ветряное колесо, каких полно в здешних болотах на осушении... Нет. Тут кончались мои знания и начиналась работа для того самого инженера, которого Финч сейчас разыскивал по всей Англии. Мне оставалось одно: осмотреться, обмерить, продумать, что и куда, чтобы при встрече говорить с мастером не мечтами, а цифрами.

Этим я и занялась. Два с лишним часа я бродила по своему крылу с огарком свечи, листком бумаги и карандашом: считала шаги, простукивала стены, отыскивая дымоходы, лазала, подоткнув юбки, на мансарду, где гулял ветер и стояли вековые сундуки. Бак встанет здесь, над гардеробной, где балки потолще, и обязательно вплотную к главному дымоходу — тепло от каминов не даст воде превратиться в лед. Саму емкость придется зашить в двойной короб и забить опилками. Ванную устрою в угловой комнате этажом ниже, тут и трубы пускать ближе; перегородку поставим вот так, тут и дымоход рядом, слив выведем через северную стену, там склон подходящий...

Пальцы у меня перепачкались, подол посерел от пыли, и когда я наконец спустилась вниз, на листке теснился план, понятный пока одной мне.

Графа я застала спящим. Питерс, приложив палец к губам, доложил шепотом, что милорд откушал бульону, побранил отвар и уснул, и жара нет вовсе. Я тихо притворила дверь и отправилась осматривать остальной дом.

Хавершем-холл разворачивался передо мной неторопливо, зала за залой. Длинная галерея, где с потемневших портретов глядели три века Хавершемов, мужчины с одинаково упрямыми подбородками и женщины с одинаково усталыми глазами. Библиотека в два света, пахнущая кожей, с такими сокровищами на полках, что у меня зачесались руки. И всюду следы давнего, бережливого запустения: дом содержали честно, но жил он вполсилы, как живет человек, которому не для кого зажигать все свечи разом.

Со слугами я в этот день говорила трижды. Фентон, водивший меня по дому, докладывал обстоятельно: штат, запасы угля и свечей, состояние крыш, и по тому, как теплел его голос, когда речь заходила о доме, было ясно, что старик любит эти стены едва ли не больше хозяина. С миссис Бакстон пришлось повозиться: кухарка встретила меня в своих владениях с ледяной учтивостью оскорбленной артистки. Но я похвалила ее вчерашний пирог, не покривив душой, тесто у нее и впрямь было дивное, расспросила про кладовые и норфолкские травы, заказала легкий стол для графа на всю неделю и оставила ее оттаявшей и преисполненной планов. Питерс же сам нашел меня в галерее, принес кружку поссета и, потоптавшись, поведал вполголоса, что милорд нынче спрашивал, не уехала ли графиня обратно в Лондон, и, услыхав, что нет, изволили хмыкнуть. Довольно изволили хмыкнуть, уточнил старик со значением.

После обеда я накинула редингот, кликнула Дика, и мы вышли в парк.

Мороз к полудню отпустил, но земля под ногами стояла каменная, и иней так и не сошел с северной стороны живых изгородей. Мы обошли восточное крыло снаружи, и я показала Дику все: где в стене пойдет слив, куда лягут трубы, где копать яму. Дик слушал, прищурившись, по своему обыкновению не перебивая, потом прошелся по склону, потопал каблуком мерзлую землю, заглянул в старый колодец и высказался по-флотски кратко.

— Яму, миледи, надо вон туда, за грабовую изгородь. Ниже по склону, от колодца ярдов семьдесят, не меньше. Ветер тут преимущественно с запада, так что к дому запах не потянет. Грунт песчаный, копать легко, да только сейчас земля что гранит — фута на два намертво промерзла. Раньше марта ее не взять.

— До марта подождем, — я оглядела склон, серую изгородь и голые липы. — Зимой пусть каменщик заготовит кирпич, да и трубы нужно заказать заранее. А вот насчет подъема воды, Дик, думай. Нам нужно загонять колодезную воду под самую крышу, на третий этаж.