Юлия Арниева – Сахарная империя. Цена перемен (страница 17)

— Помпой, — уверенно отозвался он, поразмыслив и поскребя подбородок. — Видал я в Портсмуте на верфях, как с пожарных машин струю через грот-мачту перекидывали, а это повыше крыши будет. Качали, правда, в восемь здоровых рук... Тут голова нужна, миледи.

— Голову нам Финч обязательно найдет, — пообещала я.

Ужинали мы с графом вдвоем, в его малой гостиной у камина. Спуститься в столовую я ему запретила, и он, побурчав для порядка, подчинился с подозрительной легкостью; стол накрыли у огня, и миссис Бакстон, искупая вчерашнее, прислала бульон, нежнейшую отварную курицу и печеные яблоки с медом, при виде которых граф оживился, как мальчишка.

За яблоками я и рассказала ему все. Про бак под крышей и титан с угольной топкой. Про трубы в стенах, горячий и холодный краны, теплую ванную комнату посреди норфолкской зимы. Про ватерклозет с водяным затвором и про яму за грабовой изгородью.

Граф слушал, забыв про яблоко на вилке. По лицу его было видно, что половины он не понимает: на гидрозатворе он переспросил трижды, а мысль о том, что вода сама побежит по дому вверх и вниз, куда прикажут, явно не умещалась у него в голове рядом с законами привычного ему мироздания.

— Погодите, — он отложил вилку и вперился в мой чертеж, который я разложила между блюдами. — То есть вы повернете кран, и в комнату на втором этаже потечет горячая вода. Сама, без единого лакея с кувшином.

— Сама, Артур.

— И эта ваша... фарфоровая чаша с водой будет стоять в доме, и при этом в доме не будет пахнуть, простите великодушно, отхожим местом.

— Не будет. Запах запирает вода в колене трубы. Вот здесь. — Я постучала карандашом по рисунку.

Хавершем долго молчал, переводя взгляд с чертежа на меня и обратно. Потом откинулся в кресле и захохотал, хрипло, с кашлем, отмахиваясь от моих попыток его унять, и хохотал до слез, выступивших в уголках глаз.

— Сорок лет... — выговорил он наконец, утирая глаза. — Сорок лет Уолт с его курицей-женой ждут, когда я освобожу им этот дом. А я вместо этого женился на промышленнице, которая проведет мне в стены горячую реку и поставит фарфоровый трон с водяным замком... Катрин, да во всей Англии нет ничего подобного! Принц крови ходит на горшок, как я и даже мой конюх!

— Значит, Хавершем-холл будет первым, — сказала я. — Считайте это моим свадебным подарком, милорд.

Старик еще посмеивался, качая головой, а его глаза блестели в отсветах камина таким азартом, что я окончательно уверилась: эту зиму мы переживем оба. И зима эта обещала быть куда занятнее, чем рассчитывал Мэйфэр, провожавший меня в норфолкскую глушь со снисходительной жалостью.

Глава 8

Рождественским утром я застала графа в холле, уже одетым к выезду, и поняла, что сражение проиграно ещё до первого выстрела, но попыталась призвать к благоразумию.

Ещё вчера ближе к полуночи у него снова начался жар, и только к четырём часам утра благодаря усилиям верного Питерса лихорадку удалось сбить. И вот теперь этот несносный человек стоит здесь, опираясь на набалдашник трости, и собирается ехать в холодном экипаже.

— Артур, не прошло и нескольких часов с тех пор, как вы горели в лихорадке, — я на ходу застёгивала перчатки, быстро спускаясь по лестнице. — Вы не доедете до церкви.

— А сейчас не горю, — отрезал он, принимая из рук Питерса меховую полость. — Сорок лет подряд скамья Хавершемов в церкви не пустовала на Рождество, и я не намерен начинать новую традицию из-за насморка. Вся округа знает, что граф женился. Если в первое же Рождество прихожане увидят графиню одну, к Двенадцатой ночи весь Норфолк будет шептаться, что я при смерти, а к февральским туманам меня заочно похоронят и начнут делить мои земли.

Возразить на это было нечего, и я ограничилась условиями капитуляции: горячие кирпичи под ноги, теплая накидка до самого носа и возвращение домой сразу после службы, без долгих бесед на церковном дворе. Граф выторговал себе четверть часа на разговоры с викарием, пробурчал, что женился, судя по всему, на фельдмаршале, и первым пошёл к дверям.

Лакеи помогли нам устроиться в карете. Питерс проверил, плотно ли закрыты окна, и сунул Хавершему под ноги обернутые в сукно кирпичи. Дверца захлопнулась, кучер крикнул на лошадей, и экипаж, покачиваясь на рессорах, мягко тронулся с места.

Приземистая, норманнская церковь, с квадратной башней из дикого камня, стояла на пригорке за голыми липами. Народ стекался к ней со всех сторон: фермеры в воскресных сюртуках, их жёны в лучших чепцах, румяная детвора, степенные старики. При виде нашей кареты толпа у ворот пришла в движение, зашепталась, заволновалась, и пока граф помогал мне сойти, я кожей чувствовала десятки любопытных взглядов.

Внутри здания колонны были увиты остролистом и плющом, и тёмно-зелёные гирлянды с алыми ягодами тянулись вдоль галереи. Я смотрела на этот остролист, и память вдруг подкинула картинку из другой жизни: ёлка в бабушкиной комнате, запах хвои и мандаринов, стеклянные шары, в которых отражалась я, семилетняя, в колготках с пузырями на коленках. Здесь ёлок не ставили, до этой немецкой моды Англии оставалось ещё полвека, но хвойный дух был тот же самый, и от него на секунду защипало в носу.

Фамильная скамья Хавершемов, тёмного дуба, с высокими резными стенками, стояла у самого алтаря. Граф пропустил меня вперёд, уселся, расправил полость на коленях и обвёл прихожан взглядом владетельного государя, прибывшего с инспекцией. Прихожане сделали вид, что не смотрят на нас, и смотрели все до единого.

Служба шла своим чередом. Преподобный мистер Эймс, кругленький старичок с добрым растерянным лицом, читал рождественскую проповедь о свете во тьме; певчие, человек шесть, выводили гимны старательно и трогательно. Граф подпевал, к моему изумлению, зная слова, а на «Hark! the herald angels sing» так увлёкся, что закашлялся и получил от меня взгляд, от которого тут же присмирел.

После службы на церковном дворе состоялось то, ради чего, подозреваю, и затевался весь выезд. К нам потянулись представляться: сосед-сквайр мистер Дакр с супругой и тремя дочками на выданье, которые приседали с такой синхронностью, словно репетировали неделю; отставной майор Биркетт, глуховатый и оттого говоривший на весь двор; аптекарь, мельник, староста. Граф называл имена, я улыбалась, кивала и складывала лица в память, как складывают карты в новую колоду. Дамы оглядывали мою накидку и мех с особенным провинциальным вниманием, в котором любопытство мешалось пополам с почтением, а миссис Дакр набралась храбрости и пригласила нас на обед, прибавив со значением, что у них подают «решительно лондонский стол». Доктор Грили, явившийся к службе пешком, поклонился мне издали с кислой миной человека, чьи худшие прогнозы позорно не сбылись, и я поклонилась ему в ответ со всей сердечностью.

Выторгованная графом четверть часа истекла минута в минуту. Заметив, что Артур снова начинает сипеть, а нос у него опасно покраснел от морозца, я решительно взяла мужа под руку и увлекла обратно к карете, вежливо, но твердо раскланявшись с остальными прихожанами. Обратный путь прошел в тишине — Хавершем выглядел утомленным, но довольным: долг перед округой был выполнен.

Дома нас встретил жарко натопленный большой зал, суета прислуги и запахи, от которых сразу проснулся зверский аппетит.

Рождественский обед в Хавершем-холле накрыли по обычаю дома: жареный гусь с каштанами, ростбиф, пирог с дичью и огромный сливовый пудинг, который внесли облитым горящим бренди, под синими язычками пламени, и граф, разрезая его, торжественно сообщил мне, что в пудинге запечён серебряный шестипенсовик и что найти его означает счастье на весь год. Шестипенсовик достался мне. Подстроил он это или нет, я допытываться не стала, но монетку потом спрятала в шкатулку.

— Ну-с, — подытожил граф, когда подали орехи и портвейн, — округа вас увидела, обнюхала и, насколько я понимаю в этих лицах, одобрила. Дакр уже прикидывает, как залучить вас на обед, у него вечная тяжба с соседом из-за рыбной ловли, и он надеется на ваше влияние... Кстати, готовьтесь, графиня: завтра с утра нам предстоит работа потяжелее церковной скамьи.

Договорить ему не дал кашель. Я давно за ним приглядывала: к концу обеда щёки графа из бледных сделались нездорово-румяными, глаза заблестели, а руку, потянувшуюся за бокалом, выдала едва заметная дрожь. Утренний выезд на морозе даром не прошёл.

— В постель, Артур. Немедленно.

— Я желаю орехов, — попробовал он сопротивляться, но голос сел и предательски дрогнул.

— Орехи подадут вам наверх. Питерс!

На сей раз бунта не вышло. Граф позволил увести себя, и эта его покорность встревожила меня пуще всякого жара. Пока Питерс переодевал его ко сну, я распорядилась по заведённому в прошлый раз порядку: камин убавить, окно приоткрыть на палец, отвар из липы и шиповника и обтирания. Старик улёгся, и я устроилась в кресле подле кровати с чашкой остывающего отвара и твёрдым намерением просидеть так хоть до утра.

Жар поднимался медленно, не тот свирепый, что трепал графа в день моего приезда, а вязкий, какой накатывает к ночи и отпускает к рассвету. Я обтирала ему лоб и запястья, поила отваром и, чтобы он не проваливался в тяжёлую дрёму, развлекала разговором: рассказывала про Сауторк, про то, как Кларенс на приёме у леди Уилкс перепутал дам в одинаковых шляпках, про привычки миссис Грант и нежное отношение Коллинза к печам. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ехидное словцо, и мало-помалу румянец на скулах из лихорадочного делался просто тёплым.