Юлия Арниева – Сахарная империя. Цена перемен (страница 18)
— Болтайте, болтайте, — пробормотал он, не открывая глаз. — Голос у вас уверенный, под него славно не помирается... И раз уж вы всё равно стережёте меня, извольте расплатиться. Помните уговор?
— Какой именно? У нас их с вами семь страниц.
— Тот, что не в бумагах. — Он приоткрыл один глаз и поглядел на меня с лукавым любопытством, которое не оставляло его даже в горячке. — Перед венчанием я подписал вам аренду на девяносто девять лет: четыре фермы, мельничный участок и эту вашу заиленную канаву, по которой не пройдёт и утка. Взамен вы пообещали растолковать, зачем вам понадобились земли Норфолка. Мы обвенчаны пятые сутки, я привязан к постели вашей уксусной милостью, и более удобного случая для объяснений не представится. Зачем графине Хавершем мёртвый канал?
— Что ж, раз обещала, — с улыбкой проговорила я, отставляя чашку. — Тот сахар, что миссис Бакстон запирает в кладовой белоснежными головами, проделал путь, какому позавидует иной адмирал. Его вырастили на Ямайке, погрузили на корабли, протащили через шторма и каперов за тысячи миль, обложили королевской пошлиной в порту и переварили в Сити. Нелепый, длинный, кровавый путь, и каждая его миля заложена в стоимость фунта. Так вот я построю здесь завод, который завалит сахаром всю Англию. Без единого корабля и без единого раба.
Граф замер. Несколько мгновений он только моргал, переваривая услышанное, а потом приподнялся на локте, и в его мутных от жара глазах, вспыхнул знакомый азарт.
— Вздор. Каким же это образом? — Голос его от изумления почти перестал сипеть. — Сахарный тростник не растёт в нашей болотной жиже. Ему нужно солнце Вест-Индии. Или вы решили тайно возить сюда сырец баржами через Норидж?
— Зачем возить, когда можно вырастить под боком. Я подниму сахар прямо в вашей болотной жиже... из свёклы.
— Из чего?
— Из белой свёклы.
Хавершем рывком сел в постели, напрочь позабыв и про одеяло, и про хворь. На лице его отразилась такая борьба чувств, словно я взялась добывать золото из дорожной грязи.
— Из свёклы, — выговорил он раздельно, будто пробуя каждое слово на зуб. — Из этой скотской кормёжки, которой фермеры по осени набивают кормушки для свиней? И вы намерены предлагать этот продукт джентльменам в клубах Сент-Джеймса?
— Именно. — Я не сдержала улыбки. — Когда сок выпарят, очистят и отольют в такие же конусы, ни один лорд в Вест-Энде не отличит его от ямайского ни на вкус, ни на глаз. С той лишь разницей, что тростниковый сахар идёт по шиллингу за фунт, а мой обойдётся в три пенса. И затея эта не вчера выдумана: учёный в немецких землях доказал, что сок свёклы и сок тростника суть одно и то же, и в Пруссии некий Ахард строит в Силезии первый завод. Семена белой силезской свеклы у меня есть и весной я засею пробное поле.
Старик продолжал молчать, изучая моё лицо с таким видом, словно заново перечитывал условия нашего брачного контракта.
— Мне недостаёт самой малости, чтобы увериться, что вы в здравом уме, — произнёс он наконец, и в его голосе проступила едва заметная, восхищённая усмешка. — Я-то полагал, что взял в дом расчетливую вдову, которая подновит обивку, обновит занавеси да распугает мышей в библиотеке. А вы притащили в мой тихий Норфолк войну. Тростник кормит половину Парламента. На вест-индском лобби, плантаторах и сахарных баронах Сити держатся министерские кресла. Весь этот флот, все эти вековые капиталы И всему этому воинству графиня вздумала обрушить цену кормовой репой со своего огорода?
Он откинулся на подушки и хрипло рассмеялся, качая головой.
— Боже правый. То-то они вас «полюбят», Катрин.
— Я надеюсь, что к тому моменту, как они поймут, в чём дело, завод должен набрать силу и встать на ноги, — ответила я, ни на секунду не изменившись в лице. — Именно поэтому мне и нужна была земля как можно дальше от Лондона.
— Вы сумасшедшая, Катрин. Я женился на вас от скуки, желая поглядеть, что из этого выйдет, а подписался, выходит, на самое грандиозное предприятие в графстве.
— Я промышленница, Артур. А теперь спите. Тайну вам хранить ещё долго, а для этого надобно поскорее поправиться
Назавтра был день подарков, и к этому дню, как выяснилось, Хавершем-холл готовился загодя и всерьёз. Ещё с осени миссис Бакстон с экономкой набивали кладовую; теперь в холле выстроились ряды корзин и коробок, и Фентон со списком в руках сверял каждую: слугам, по чину и выслуге, отрезы сукна, чай, сахарные головы и монеты в бумажных пакетиках; арендаторам окорока, пироги, эль и табак; вдовам и старикам деревни особо, с прибавкой. Граф самолично прошёлся вдоль строя корзин, ткнул тростью в одну, показавшуюся ему тощей, велел добавить вторую сахарную голову и остался доволен.
Слуг одаривали в холле, по старшинству, и я впервые увидела весь штат разом, от Фентона до конюха, который от волнения уронил шапку, поднял ее, уронил снова и залился свекольным румянцем под общий добродушный смех. Я прибавила к графским коробкам свои, лондонские: Питерсу табакерку, миссис Бакстон отрез на платье и книгу с французскими гравюрами кондитерских изделий, при виде которой кухарка ахнула и прижала ее к груди, как дитя, Фентону перчатки на меху. Старый дворецкий принял их с поклоном, надел тут же, подвигал пальцами и произнес с чувством, что в его годы теплые руки половина службы. Джейн получила свое еще с утра, шаль и сережки, и теперь сияла из-за спин старшей прислуги, как новенькая монета. А после полудня мы отправились по деревне: граф решил, что в этот год, первый год новой графини, коробки арендаторам он развезет сам.
Я смотрела, как он работает, и узнавала его с новой стороны. У каждого дома повторялось одно и то же: хозяин выходил к воротам, кланялся без подобострастия, граф осведомлялся о здоровье, о скотине, о крыше, и по вопросам было ясно, что он помнит все: у кого в том году пала корова, чей сын ушел во флот, у чьей жены была горячка. Ему отвечали обстоятельно, глядя в глаза. Эти люди не любили его той умильной любовью, о которой пишут в назидательных книжках; они его уважали, давно и заслуженно, и моя лондонская копилка сведений о собственном муже пополнилась еще одним немаловажным фактом.
На третьем дворе я уговорила его повернуть домой, остаток коробок взялась развезти сама, и граф, поломавшись для виду, согласился подозрительно легко: похоже, ему хотелось, чтобы деревня посмотрела на новую хозяйку без него.
Со мной поехали Дик и Фентон. Дальняя часть деревни лежала у самого канала, и туда-то мне и было нужно.
Канал я увидела с горбатого каменного мостика и долго стояла, глядя вниз. Когда-то здесь шла жизнь: широкое русло, обложенные камнем берега, бечевник для лошадей, тянувших баржи. Теперь воду затянуло бурым льдом, из-подо льда торчали камыши, целые острова камышей посреди фарватера, и было видно, что летом тут не пройдет и плоскодонка. Шлюз ниже моста стоял с перекошенными воротами, одна створка вмерзла в ил навечно.
— Лет двадцать как захирел, миледи, — степенно пояснил Фентон, проследив мой взгляд. — При покойном старом графе по нему ячмень возили в Линн, и обратно уголь, и лес. А потом тракт замостили, перевозчики сбили цену, и баржи стали невыгодны. Его сиятельству канал был без надобности, своего зерна на продажу мы почти не возим, вот и забросили. Смотрителю шлюза, старому Хоббсу, милорд, впрочем, жалованье по сей день платит. Говорит, не Хоббс виноват, что канал умер.
Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй Бетси» с четырьмя сотнями мешков ячменя, и где русло держит глубину по сей день, а где затянуло наносами. Затем он повел нас на шлюз, потыкал клюкой в обмерзшие ворота, объясняя, что нижняя пара сгнила вовсе, а верхнюю можно спасти, если перебрать до ледохода, и что камень в стенках добрый, дедовский, простоит еще сто лет. Дик лазал за ним по обледенелым ступеням, заглядывал, мерил шагами, и оба, старый и бывалый, спелись так, что под конец заспорили о плотницких скрепах, начисто позабыв обо мне.
Я не мешала. Стояла на мостике, смотрела на бурый лед, на камышовые острова, и в голове у меня сами собой щелкали костяшки счетов: вот по этой воде, если поднять шлюз и прочистить фарватер, пойдут весной баржи с кирпичом и трубами для моих строек, а осенью, бог даст, со свеклой к заводу. Сухим путем такие грузы озолотят возчиков и разорят меня. Аренда на девяносто девять лет, казавшаяся Финчу красивой юридической фигурой, стояла сейчас передо мной во льду и камышах, и работы тут было года на два.
— Оживет канал, миледи? — спросил под конец Хоббс, и в выцветших его глазах мелькнуло что-то совсем молодое.
— Оживет, мистер Хоббс.
Домой мы вернулись в ранних сумерках, и вечер я провела в кабинете, разбирая почту, которую привез из Норвича посыльный.
Письмо Финча я перечитала дважды. Поиски в Обществе гражданских инженеров принесли плоды: нашелся некий мистер Сэмюэл Радд, тридцати двух лет, механик-самоучка из Ланкашира, ставивший водяные колеса и насосные машины при прядильных мануфактурах, а после размолвки с хозяевами перебравшийся в Лондон. Люди отзывались о нем двояко: голова светлейшая, руки золотые, характер несносный, с заказчиками спорит, чертежи переделывает по-своему.