Юлия Арниева – Сахарная империя. Цена перемен (страница 15)

Покои графа я почувствовала раньше, чем увидела. Из приоткрытой двери тянуло таким жаром, словно за ней топили баню, и к жару примешивался тяжелый, многослойный дух: горелые перья, уксусные курения, пряный кларет, лекарственная горечь и поверх всего спертая духота помещения, которое не проветривали, похоже, с начала болезни.

Я вошла. В камине ревел огонь; ставни были затворены наглухо, шторы задернуты, и в комнате стоял багровый полумрак. Граф лежал на огромной кровати под балдахином, заваленный периной и двумя одеялами поверх нее, и при моем появлении повернул голову. Лицо его осунулось и посерело, глаза лихорадочно блестели, у изголовья на столике теснились склянки, а на сгибе его левого локтя, белела свежая повязка.

Кровь ему уже сегодня пускали.

У кровати, склонившись над раскрытым кожаным футляром, стоял человечек в черном сюртуке, лысоватый, с бакенбардами и брюзгливо поджатым ртом. На звук моих шагов он обернулся, и в футляре блеснул ланцет.

— А, — просипел граф с подушек, и даже сейчас, с разбитым лихорадкой голосом, он умудрился вложить в один звук целую язвительную тираду. — Графиня. Добрались. — Он зашелся коротким сухим кашлем, переждал его, прижав ладонь к груди, и закончил: — Знал бы заранее, что вы вот так явитесь велел бы Финчу вписать в наше соглашение еще один пункт. О неприкосновенности и моих покоев. Чтобы жена не имела права видеть мужа, когда тот валяется тряпкой и хрипит, как дырявые мехи.

— Поздно, Артур. Бумаги подписаны. — Я подошла к кровати, без церемоний взяла его руку и нашла пульс. Частый; ладонь сухая и горячая. Лоб под моими пальцами полыхал. — Давно жар?

— Со вчерашнего вечера, миледи, — вмешался человечек, захлопывая футляр. — Доктор Грили, к вашим услугам, лечащий врач его сиятельства вот уже двадцать лет. Смею заверить, все необходимое исполнено. Нынче утром мы отворили кровь, на грудь поставлен нарывный пластырь, больной получает подогретый кларет с корицей каждые два часа, и я как раз готовился к повторному кровопусканию, ибо лихорадка, как изволите видеть...

— Повторного не будет.

Грили осекся. Несколько мгновений он смотрел на меня, моргая, словно не вполне расслышал, а затем вперился с откровенным, уже не скрываемым возмущением.

— Миледи. При всем почтении. Возбужденное состояние крови требует...

— Граф потерял сегодня достаточно крови, доктор, и лихорадке это, как видите, не помешало. — Я выпрямилась и обвела взглядом комнату. — Здесь нечем дышать. Натоплено, как в пекарне, окна заперты, и больной лежит в этом чаду. Фентон!

Дворецкий, замерший у дверей, шагнул вперед.

— Окно приоткрыть. На ладонь, не больше, и заслонить экраном, чтобы не тянуло на постель. Огонь в камине убавить вдвое. Лишнюю перину снять, довольно одного одеяла и пледа. Принести кувшин кипяченой остуженной воды, уксус, чистое полотно. И пусть на кухне поставят отвар: липовый цвет, если есть в кладовой, шиповник, мед. Моя горничная покажет, как заваривать.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:

— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую... — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!

Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало знакомое мне веселье.

— Грили, — просипел он наконец, не открывая глаз. — Двадцать лет вы пускаете мне кровь, ставите мне пластыри и поите меня горячим кларетом. И двадцать лет после ваших трудов я выздоравливаю недели по три, проклиная весь свет... Сделаем, как велит моя жена. Хуже не будет. А станет хуже, — он приоткрыл один глаз и покосился на меня с откровенной издевкой, — прикажу повесить ее портрет в галерее с табличкой «отравительница» и завещаю потомкам остерегаться умных женщин.

— Договорились, — кивнула я.

Грили хватал ртом воздух еще с полминуты, потом оскорбленно поклонился, объявил, что слагает с себя ответственность, но останется в доме «дабы засвидетельствовать последствия», и удалился, унося свой футляр с ланцетами, как знамя разбитого полка.

Следующие часы прошли в хлопотах, знакомых мне до последнего движения. Окно приоткрыли, и в духоту потянуло тонкой струйкой ледяной свежести; огонь убавили, перину унесли, и граф задышал ровнее уже через час. Я обтирала ему лицо, шею и руки полотном, смоченным в воде с уксусом, раз за разом, терпеливо, как когда-то бабушка обтирала меня, девятилетнюю, сгоравшую в ангине; жар отступал нехотя, но отступал. Отвар, который Джейн заварила, граф сперва обнюхал с глубочайшим подозрением, обозвал «сеном для лошадей», однако выпил, морщась, целую кружку и через четверть часа потребовал вторую, сделав вид, что исключительно из жажды.

С бульоном вышло настоящее сражение, только гремело оно двумя этажами ниже. На кухню я спустилась сама, и явление новой графини кухарка, миссис Бакстон, дородная женщина с красными от плиты щеками, перенесла стоически. Но когда я распорядилась сварить для милорда чистый куриный бульон, прозрачный, на одной курице, моркови и луке, без мучной подболтки и мадеры, и вдобавок запретила носить наверх что-либо иное, миссис Бакстон опешила так, что выронила ложку.

— Одну лишь куриную воду, миледи?.. — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд с меня на Фентона и обратно. — Его сиятельству?.. Да ведь милорд без сытной пищи вовсе лишится сил! Ему бы сейчас крепкого говяжьего навара, пирога с почками, ну или добрый кусок запеченной баранины...

— Пирог с почками доконает его вернее лихорадки. Бульон, миссис Бакстон. Горячий, несоленый почти, и сухарик белого хлеба.

Варился этот бульон под двойным надзором: Джейн, преисполненная важности порученной миссии, караулила у самой плиты, заглядывая под крышку каждые пять минут, а Норт, которого я отрядила ей в подкрепление, подпирал косяк кухонной двери с непроницаемостью гвардейца у Сент-Джеймсского дворца. Местная прислуга косилась на эту оккупацию кто с обидой, кто с любопытством, и я прекрасно понимала, какие разговоры пойдут сегодня вечером в комнате слуг.

Понимала и другое, о чем думала, поднимаясь с подносом по лестнице. Я в этом доме без году один день, а уже отчитала старого доктора, перевернула вверх дном кухню и наводнила дом собственными людьми. Слуги, прослужившие Хавершемам по тридцать лет, такого не прощают; молва о новой госпоже, которая все переиначила с порога, доползет до Норвича раньше, чем граф встанет на ноги. Это не пойдет мне на пользу, и я это знала.

Но выбора у меня не было. Граф не имел права умереть от банальной простуды через четыре дня после нашей свадьбы. Я слишком ясно представляла себе заголовки и шепот в гостиных: молодая жена с темной репутацией, скоропостижный вдовий траур, завещание, земли... Уэстморленд получила бы подарок, о каком не смела и мечтать. Нет уж. Этот несносный старик будет жить, нравится это Грили или нет.

Бульон граф встретил воинственно. Он приподнялся на подушках, заглянул в чашку, поболтал в ней ложкой и объявил, что подобным пойлом в его полку отпаивали разве что новорожденных жеребят. После чего, ворча и кряхтя, выпил все до дна, съел сухарик и откинулся на подушки с видом мученика, принесшего себя в жертву супружескому согласию. Глаза его при этом смотрели уже не так лихорадочно, и сухой кашель за вечер ни разу не перешел в тот рвущий и глубокий, которого я боялась.

Свой ужин я велела принести туда же, к нему. Придвинув кресло к кровати, я ела суп и холодную дичь с маленького столика и рассказывала ему дорожные пустяки: разбитый тракт под Тетфордом, трактирщика, который принял Дика за переодетого судебного пристава и едва не сбежал через окно. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ядовитое словцо. Ворчал он исправно, по всякому поводу: и отвар трава травой, и сквозняк по ногам, и жена обращается с ним, как фельдфебель с рекрутом. Но когда я поднялась поправить ему подушки, он притих, замер под моими руками настороженно и неловко, как человек, давным-давно отвыкший от того, чтобы о нем кто-то хлопотал без жалованья и без задней мысли, и по всему было видно, что забота эта была ему приятна.

— Ступайте, — буркнул он, когда часы внизу глухо пробили десять. — Вы на ногах с рассвета, а вид у вас немногим лучше моего. Питерс посидит. И вот еще что, графиня... — Я обернулась от дверей. Старик смотрел на меня из полумрака, и в его голосе, утратившем вдруг всю колючесть, прозвучала усталость. — Спасибо.

До своих покоев я добралась уже в полудреме. Восточное крыло, отписанное мне соглашением, целая страна с собственной лестницей, гостиными, спальней и анфиладой комнат, уходящей в темноту, ждало осмотра, но сил не осталось ни на что. Джейн уже все приготовила: горела свеча, грелка согрела простыни, на кресле лежала ночная сорочка. Я кое-как привела себя в порядок, добрела до кровати и провалилась в сон раньше, чем голова доехала до подушки.