Юлия Арниева – Сахарная империя. Цена перемен (страница 14)

Эстер выждала своего часа с истинно стратегическим терпением. Она подплыла к нам ближе к финалу приема в сопровождении двух восторженных девиц на выданье. Осмотрев мое платье с нарочитым, приторным восхищением, она пропела:

— Молочный атлас изумителен! Хотя... для второго брака, да ещё в первый год вдовства, выбор отчаянно смелый. Впрочем, кому, как не вам, ломать чопорные приличия?

Девицы за её плечами синхронно затаили дыхание, предвкушая удар. Я раскрыла веер и улыбнулась ей максимально приязненно:

— Прошу вас, леди Эстер, не утруждайте себя заботами о моих приличиях. Напротив, у меня к вам просьба: не могли бы вы записать для меня все те правила хорошего тона, которыми столь блистательно владеете? Ведь в вашем возрасте и... хм, деликатном положении незамужней дамы подобная учёность — плод многолетнего и, увы, пока ничем не вознаграждённого прилежания.

Эстер вперилась в меня, мгновенно бледнея под слоем румян. Она открыла было рот, закрыла его, и не найдя слов, поспешно отступила под прикрытие своих притихших девиц. Стоявший неподалёку Хавершем издал короткий звук, подозрительно похожий на одобрительное хмыканье.

Генри Сандерс подошел под руку с леди Форрест — миловидной женщиной с умными серыми глазами. Поклон Генри был безупречен, а поздравление кратким и, к моему немалому удивлению, лишенным всякого инея. Семейный мир, заключённый когда-то, он, по-видимому, намеревался соблюдать честно.

— Я много наслышана о ваших саутуоркских предприятиях от Генри, миледи, — тихо сказала леди Форрест, и в её мягком тоне не было ни любопытства хищницы, ни заученной светской патоки. — Искренне восхищаюсь вашей смелостью.

— Благодарю вас, леди Форрест. Мне чрезвычайно приятно это слышать, — ответила я, чувствуя, как расслабляются плечи.

Пожалуй, подумала я, провожая их взглядом в толпе, леди Уилкс права: для Генри этот союз — огромная удача. Эта женщина способна его уравновесить.

Гренвиль подошел самым последним, когда свечи в люстрах уже сменили дважды, свадебный пирог был разрезан, официальные тосты отзвучали, а гул залы начал понемногу оседать. Он поклонился нам обоим, поздравил графа — сдержанно и сухо, а затем повернулся ко мне. На несколько секунд весь шум затихающего приёма будто отступил, увязнув где-то за тяжелыми портьерами.

— Будьте счастливы, миледи, — произнес он вполголоса, глядя мне прямо в глаза. Что-то в его взгляде заставило меня внутренне подобраться. — Я уезжаю сразу после Рождества. Петербург, как выяснилось, не терпит отлагательств.

— Вот как? — я удержала голос ровным, хотя пальцы чуть сильнее сжали пластины веера. — Россия — это далеко, милорд, но почта, говорят, ходит исправно.

— Говорят, — согласился он, и в углах его губ на мгновение дрогнула едва заметная, горькая тень улыбки. Он чуть тише добавил: — Берегите себя. Зимы в Норфолке, по слухам, ветреные, но полагаю, этот климат вам подойдёт.

— Доброй дороги, милорд.

Гренвиль коротко поклонился еще раз, плавно повернулся и растворился в толпе у выхода. Больше в этот вечер я его не видела.

К девяти часам вечера зала заметно поредела, к десяти опустела на две трети, и наконец дворецкий с глухим стуком затворил тяжелые двери за последними гостями. Слуги принялись неторопливо гасить лишние свечи. В наступающей, непривычной тишине стало отчетливо слышно, как уютно потрескивают дрова в каминах и как где-то в глубине дома, на цокольном этаже, звенят, перемываясь, горы фарфора.

Хавершем стоял у парадной лестницы, тяжело опираясь на трость обеими руками. Он все еще упрямо держал спину, но усталость все же проступала сквозь эту гвардейскую осанку. Я подошла ближе, и с минуту мы стояли молча посреди разорённой, догорающей праздничной залы — двое заговорщиков, успешно выдержавших светскую осаду.

— Что ж, графиня, — проговорил он наконец. — Триста лондонских снобов накормлены, напоены и отправлены восвояси сплетничать. Смею думать, наше представление удалось на славу.

— Вы были великолепны, граф, — искренне улыбнулась я. — Особенно с Кингстоном за десертом. Вы его уничтожили.

— Пустяки, — он небрежно отмахнулся. — Старость даёт джентльмену всего два преимущества: подагру и законное право говорить вслух то, что молодые из приличия лишь думают... Ступайте отдыхать, Катрин. Вы держались сегодня одиннадцать часов кряду, а для первого сражения это длинный марш. Мне и самому пора — завтра уезжаю обратно в Норфолк, этот город мне наскучил. Когда вы намерены выехать?

— Послезавтра, на рассвете, — ответила я, поправляя шлейф. — Завтра еще нужно закончить дела: дать последние распоряжения Финчу, подписать накладные, заехать в Саутуорк.

— Хавершем-холл вас дождётся, — старик помолчал, внимательно разглядывая меня из-под тяжёлых век, и добавил уже без всякой насмешки: — Доброй ночи, графиня.

— Доброй ночи.

Я присела в последнем на сегодня реверансе без светской избыточности, скорее как знак уважения союзнику, повернулась и пошла к лестнице.

Шаги тонули в плотном ворсе ковра. Я поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом наливаются свинцом ноги, а портреты чужих предков провожают меня строгими взглядами из тяжелых золочёных рам.

В моих покоях, просторных и жарко натопленных, царил сонный уют. Джейн тихонько хлопотала у постели, взбивая подушки, а вдоль стены, нарушая парадный порядок комнаты, теснились полусобранные дорожные сундуки. От одного вида их открытых недр сердце разом сжалось.

Уже послезавтра, на рассвете, карета увезёт меня из этого города. Джейн будет дремать напротив, кутаясь в дорожную шаль; Дик с Нортом, вооружённые и хмурые, займут свои места на козлах. За окном экипажа поплывут лондонские заставы, потом голые зимние поля, а затем — бескрайнее низкое небо, под которым лежит серая земля, ещё не знающая, что ей предстоит родить первую английскую сахарную свёклу. Лондон с его удушливыми гостиными, ядом, лорнетами и вечной игрой останется позади и от одной этой мысли дышалось невероятно легко.

И всё же, задувая свечу и погружая комнату в темноту, я поймала в себе зябкую нотку страха. Там, на севере, не будет ни леди Уилкс с её лорнетом наперевес, ни преданного Финча, ни привычного, баюкающего гула Кинг-стрит. Там встретит чужой огромный дом, незнакомые слуги, муж со шлейфом непростого прошлого и пустые зимние поля до самого горизонта. Всё придётся строить заново, с самого первого камня...

Глава 7

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.

Дворецкий, высокий старик с лицом цвета пергамента и безупречной выправкой, склонился передо мной первым.

— Добро пожаловать в Хавершем-холл, миледи. Фентон, к вашим услугам. — Он выпрямился, и в его голосе проскользнула едва уловимая заминка. — Его сиятельство просит его извинить. Милорд занемог и не смог встретить вас лично. Доктор Грили при нем с самого утра.

— Что с графом?

— Простудная лихорадка, миледи. Кашель и жар. — Фентон помедлил, осторожно подбирая слова, привыкший докладывать дурное так, чтобы оно звучало сносно. — Доктор Грили принимает все надлежащие меры.

Надлежащие меры. Я знала, как выглядят надлежащие меры в тысяча восемьсот первом году, и от этого знания внутри сразу сделалось холоднее, чем снаружи.

— Проводите меня к мужу, Фентон. Немедленно.

Старик, к его чести, не моргнул и глазом. Поклонившись, он повел меня через гулкий холл, где две горничные, прервав работу, замерли с охапками остролиста в руках, потом вверх по широкой дубовой лестнице и дальше, анфиладой полутемных комнат, в западное крыло.