Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 20)

Все эти мысли за пару мгновений проносятся в моей голове, прежде чем, изживая в себе страх неизвестности, я забираюсь пальцами в волосы на его затылке и, подавшись еще ближе, целую его уже по-настоящему, потому что хочу безумно и сдерживаться больше не могу. Он напрягается всем телом, едва ощутимо трогает мои плечи, не отталкивая, но и не отвечая на поцелуй. Он словно застыл на какое-то время. Затем его язык осторожно, нерешительно обводит мои губы, плавно скользит внутрь. Еще секунда – и он уже смелее прижимает меня к себе, но все равно недостаточно, чтобы присмирить разгорающуюся во мне жажду оказаться к нему ближе.

Отстранившись от художника, я медленно поднимаю взгляд и смотрю в его глаза, пытаясь понять, о чем он сейчас думает и как относится к моей выходке… Не испортила ли я своей жуткой спонтанностью то невыразимо хрупкое, что вдруг связало нас с Артёмом за время, которое мы провели вдвоем в тишине замкнутого пространства? Внутри меня неистовствует песчаная буря, все дрожит и шатается, я едва способна держать себя в руках, но что происходит с ним? Он выглядит… как обычно. Почти. Более рассеянным, разве что. Моя ладонь ложится на его колючую скулу, поглаживая.

– Ты все еще хочешь меня рисовать? – спрашиваю тихо, не понимая толком, что вижу в его глазах, но допуская, что теперь он захочет выставить меня прочь. Артём просто кивает, делая шаг назад… от меня.

И… я снова занимаю кресло возле окна, а он снова принимается меня рисовать.

Это пытка. Какая-то особая извращенная пытка, от которой рвет изнутри на части – сидеть неподвижно, смотреть на него и старательно делать вид, что ничего странного и примечательного между нами не происходит, мы просто исполняем каждый свою роль, он рисует, я позволяю ему себя рисовать. Как глупо.

Артём заговаривает со мной уже в прихожей, когда я, совсем затерявшись в противоречиях, готовлюсь покинуть его квартиру.

– Почему? – всего одно слово, но я понимаю, о чем он.

– Прости, я… Не знаю, мне… этого хотелось, – начинаю лепетать, не ожидавшая, что он спросит меня именно сейчас, когда казалось, что еще немного, и все это останется позади.

Смотрю на Артёма выжидающе, но он молчит. Мне действительно непросто с ним разговаривать, каждый раз гадая, понимает ли он меня, достаточно ли я убедительна, чтобы достучаться до него. Но в то же время меня тянет побыть с ним подольше, этот парень непостижимым образом положительно влияет на мое настроение, с ним рядом мне не хочется думать о проблемах, ожидающих там, за пределами его студии. Все мысли сосредотачиваются вокруг него. Понимая, что пауза между нами совсем затянулась, я комкаю в ладонях ремешок сумки и все-таки спрашиваю:

– Завтра я приду?

– Да.

***

По пути к галерее я едва не врезаюсь в зад движущейся впереди машины, но вовремя успеваю нажать на тормоз. Примкнув к обочине, какое-то время сижу, не двигаясь, глядя на свои трясущиеся ладони. Черт… Что со мной творится? Этот художник… везде, постоянно в моей голове, он настолько прочно поселился в моих мыслях, что это становится по-настоящему пугающим и даже опасным. Я не могу не думать о нем и его жизни. А после нашей последней встречи еще и о том, что у него мягкие губы, которые так сладко целовать…

И лишь теперь приходят запоздалые мысли о том, что я не свободна и не могу целовать других парней. Вспоминаю Андрея, но не чувствую угрызений совести, только стыд… который с легкостью притупляют те ощущения, что вызвал во мне Артём и наш поцелуй. Я хочу повторить, да. Я вообще слишком многого хочу, когда его образ всплывает в моей голове. И даже то, что он не совсем обычен, пугает меня все меньше. Быть может… я могла бы как-нибудь с этим справиться? Помочь ему вернуться в жизнь за четырьмя стенами, адаптироваться в обществе, рассеять его непонятную фобию? Если только эта необъяснимая боязнь покидать квартиру вообще поддается воздействию. Надо бы поискать больше информации об этом.

Подумав так, тут же усмехаюсь своим мыслям. Ну да, разумеется, у меня же получится лучше, чем у семьи Артёма. Наверняка ему уже пытались помочь, и если до сих пор он остается в добровольном заточении, следовательно, у его близких ничего не вышло. Они сдались… А я с какой-то стати обязательно справлюсь. Глупость и блажь.

Но как бы мне хотелось однажды увидеть его в галерее, стоящим рядом с его картинами…

На дисплее светится фото Андрея, и я тяну руку, чтобы принять вызов, но, замешкавшись, несколько секунд просто смотрю на его имя. И снова в мыслях тот поцелуй с Артёмом. Что я теперь могу сказать Андрею? Сообщить ему, что в моем сознании произошло короткое замыкание, и я сама не знаю, какого черта вытворяю? Или согласиться на встречу и потом вечер напролет притворяться, что у нас с ним все нормально? Не уверена, что смогу долго держать маску невозмутимости, он почти наверняка поймет, что со мной что-то не то, начнет допытываться…

Пока я размышляю, вызов прекращается. Перезвонить ему?

Нет.

В конце концов, я завожу двигатель и выезжаю обратно на дорогу.

ГЛАВА 11

На улице снова холодно и зыбко, промозглый дождь щедро поливает серые улицы, стучится в большие окна студии Виленского с такой силой, точно пытается пробить стекла и залить водой все вокруг. Смешать яркие краски, изуродовать великолепные холсты – уничтожить все, что составляет хрупкую основу жизни художника Артёма Виленского.

Пользуясь тем, что Артём сосредоточенно возится с красками, не обращая на меня никакого внимания, я рассматриваю его старые работы.

– Знаешь, ты потрясающе талантлив, – бормочу, разглядывая одну из картин, на которой изображена темноволосая девушка в алом платье с открытыми плечами и длинной юбкой, стелящейся у ее ног невесомым облаком, похожим на… разлившуюся свежую кровь. – Я бы взяла для выставки эту работу. Хотя, скорее всего, посетителям она покажется слишком… смелой.

Артём ничего не отвечает, и это наталкивает меня на мысль о том, что он вообще не слушает, полностью поглощенный своим занятием.

– Эй, – окликаю негромко, развернувшись к нему. – Ты меня слушаешь?

Почти полное отсутствие реакции, но он все-таки поднимает на меня взгляд.

– Нужно будет выбрать для выставки несколько картин, – терпеливо поясняю я, неопределенно взмахнув ладонью перед собой. – Может, попробуем прикинуть хотя бы примерно, какие из них можно взять?

– Зачем? – спрашивает Артём, и хотя вопрос звучит на редкость странно, глупой себя чувствую именно я.

– Ну… Я же говорю, мы должны отобрать те работы, которые ты хотел бы показать другим людям.

– Я не хотел, – мотает он головой, и я тяжело вздыхаю.

– Алина дала согласие на участие в выставке от твоего имени. Тебе вообще все равно, да?

Артём пожимает плечами.

– Ладно. Э-э… пожалуй, этот вопрос оставим твоей сестре, – сдаюсь, опускаясь на корточках перед одной из его картин, стоящей на полу. Какое-то время тишину в студии разряжает только дождь, нещадно лупящий по толстым стеклам. – А вот это… твоя фантазия? – снова оборачиваюсь к художнику. – Или на этом холсте изображен кто-то определенный?

На очередной его картине снова молодая щуплая девушка, темные слегка вьющиеся волосы, но лицо размыто так, что невозможно рассмотреть черты. И все же непостижимым образом у меня складывается стойкое ощущение, что Артём рисовал ее, имея перед глазами некий прототип.

– Я пытался нарисовать тебя, – глухо отвечает художник, не глядя в мою сторону. – Их было много. Этих попыток.

– Меня?.. – шепчу недоуменно, всматриваясь в его творение уже более внимательным взглядом. Определенно… что-то есть, но так можно сказать о любой другой девушке с длинными темными волосами, так что нет, не убедил. Наверное… – Здесь в углу стоит год написания, Артём. Но мы с тобой тогда еще не были знакомы.

Виленский реагирует ровно, его ничего не смущает.

– Я тебя знал.

– Но как? – непонимающе спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

– Тогда… – он неопределенно ведет плечом. – Я видел тебя.

– Когда? – тупо уточняю, чувствуя себя прогрессирующей идиоткой от того, что невольно перенимаю его своеобразный тон ведения разговора. – Когда ты меня видел?

– Я видел тебя во время прогулки. Я выбирал ночь, чтобы не встретить кого-то, – бормочет едва разборчиво, его слова звучат глухо, тонут в грохоте дождевых капель за окнами.

– Но встретил… меня? – честное слово, эта беседа кажется мне ужасно глупой и не имеющей смысла, но в то же время меня цепляет что-то глубоко внутри осознанием того, что, кажется, Виленский действительно безумен… Да, я и раньше понимала, что с ним не все в порядке в том смысле, в каком воспринимают такое состояние люди вроде меня, но… не принимала, что ли? Не хотела принимать. Его путаные речи, какие-то пространные видения вплоть до галлюцинаций, которые, как он уверен, происходили в действительности.

– Да.

– А где ты меня встретил, Артём?

– Я встретил тебя возле реки.

– Ты встретил меня ночью возле реки? – вот теперь совсем атас. С печалью глядя на него, я думаю о том, что этот человек постоянно вынужден сталкиваться с непониманием, возможно, даже неприязнью, потому что его образ мышления непостижим, а то, что он говорит, не поддается никакой трактовке. Отчего-то на глаза наворачиваются слезы, и я, злясь на свою несдержанность, быстро смаргиваю их. – Артём, я никогда не гуляла ночью возле реки. Я… немного боюсь темноты, так что такого не могло происходить, понимаешь? Ты ошибся.