Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 22)

– Звучит глупо, – качаю головой, глядя ему в глаза.

– Ничего не поделаешь, приходится опускаться до твоего уровня.

– Руслан, – окликаю, когда он уже почти вышел за дверь кабинета. Помедлив, братец все же разворачивается, чтобы послушать. – Даже если б восемь лет назад вместо Лики исчезла я, для тебя бы ничего не изменилось, это кресло бабуля оставила бы ей, а ты точно так же был бы в полном пролете.

Вот теперь и я наконец-то попадаю в цель, его лицо багровеет от спонтанно обрушившейся злости. Сжав пальцы на дверной ручке, Руслан окатывает меня таким яростным и тяжелым взглядом, что мне в самом деле становится не по себе, и кажется, что братец не сдержится и сделает что-нибудь… может, даже ударит меня. Но Руслан проявляет завидную выдержку. Кивает сухо на мои слова.

– Ты не права. Если б на этом месте сидела Лика, я бы первым поздравил ее с назначением. У нее бы все получилось, я в этом не сомневаюсь. И еще, Кара… не сравнивай себя с сестрой, выглядит жалко. У вас одно лицо на двоих, но вы совершенно разные люди. Ничего общего. С ней можно было иметь дело… а у тебя в наличии только смазливая кукольная мордашка и такие же кукольные мозги.

Выпалив все это, он смотрит на меня, наверное, ожидая какой-то ответной реакции, злости, но я молчу, не желая демонстрировать ему своих эмоций, хотя их много и они захлестывают с головой, провоцируют мысли, от которых становится почти физически больно. Да, Лику в нашей семье любили больше, глупо это отрицать, но не думаю, что Руслан был бы так спокоен и лоялен, если б галерея перешла под руководство моей сестры. Он бы грыз Лику… хотя не исключаю, что с меньшим усердием, чем меня. Я чем-то его раздражаю, он даже не считает нужным это скрывать. Вот только чем? И дело не в том, что я, по мнению братца, увела у него галерею, в отношении ко мне Руслана кроется нечто другое, чего я пока не понимаю, не могу уловить.

Мы с ним слишком разные; черт знает, как можно понять такого, как Руслан. Что у него в голове? Зачем ему так необходимо выводить меня из себя?

Так и не дождавшись никакой реакции, братец с самым мрачным видом покидает мой кабинет, и я медленно выдыхаю, услышав слишком громкий хлопок двери, уже ставший привычным.

Он снова сделал это, грубо, по-животному вскрыл застарелые рубцы, прошелся тупым лезвием слов по незаживающей ране, которая теперь вновь кровоточит и чертовски болит. Боль застилает разум, я не могу мыслить трезво. В голове крутятся смутные отголоски нашего разговора, перемежающиеся с рваными обрывками моих собственных воспоминаний из прошлого. Восемь лет назад у меня была Лика. С самого моего рождения она у меня была… Каждую неуловимую секунду моей жизни. А потом в одночасье ее вдруг не стало.

Как сейчас помню то утро, когда родители обнаружили, что сестры нет дома. Сначала были непонимание и настороженность, с движением стрелки часов обернувшиеся хаосом, невероятной паникой. Бесконечные звонки всем знакомым Лики с вопросами о том, не видел ли ее кто-нибудь, чуть позже звонки в больницы и морги, многократные прочесывания местности вокруг дома и дальше, общение со следователями… Родители бестолково твердили о том, что поздно вечером дочь, как обычно, отправилась спать в свою комнату, но утром ее там уже не оказалось. Моя спальня находилась рядом с комнатой Лики, но я не слышала никаких звуков, ничего подозрительного. Следов взлома не было, полный осмотр нашего дома не выявил каких-либо улик, подтверждающих версию о похищении. Нам так и говорили – ничего подозрительного, подождите, девочка наверняка сбежала развлекаться с друзьями и скоро вернется.

Но она не вернулась. Лика просто… пропала. Все казалось бессмысленным, моя сестра исчезла, не оставив никаких следов, словно растворилась в воздухе, и никто не мог дать ответ на вопрос о том, что же с ней произошло.

Ее ждали. Часами, неделями, месяцами… годами надеялись и верили, что вопреки прогнозам неумолимой статистики случится чудо, все объяснится само собой, и Лика вернется… пока время, растянувшееся на долгие годы безвестия, не лишило нас последних шатких иллюзий.

Только я поняла все намного раньше.

Это случилось через два дня после исчезновения моей сестры.

Тем вечером я вдруг почувствовала себя ужасно, меня жутко тошнило, все буквально валилось из рук, ладони тряслись, тело ломило и выворачивало тупой тянущей болью, на моих глазах сами собой выступали слезы… Я не знала, что это, но очень испугалась. Со мной никогда не происходило ничего подобного. Мне казалось, я непременно умру… Хотела позвать кого-нибудь на помощь, но внезапно все закончилось, меня отпустило в одну секунду. Вдохнув воздух полной грудью, едва оправившись от странного приступа, я ощутила пустоту… Абсолютную всепоглощающую пустоту внутри себя, от которой хотелось кричать во весь голос.

Той же ночью во сне я увидела Лику. Она стояла напротив меня с распущенными и почему-то мокрыми волосами, смотрела, не мигая, и грустно улыбалась, в ее застывших глазах собиралась вязкая чернота, а от уголка ее губ тянулась тонкая темно-красная струйка. Растерянная и испуганная, я ступила ей навстречу, желая сделать что-то, помочь… Но сестра покачала головой, не позволяя мне сделать и шага, затем, не сводя с меня глаз, медленно подняла руку и провела ею влево-вправо.

Лика не произнесла ни слова, но я знала, что она прощается. Не в реальности, но во сне… мы видимся с ней в самый последний раз.

Я проснулась вся в слезах от собственного крика, на который прибежала испуганная мама, но, увидев, что со мной все в порядке, она не вздохнула с облегчением, нет – она разозлилась.

– Ее больше нет, мам, – спустя годы я помню эти слова так, точно произносила их всего несколько минут назад. Слова, после которых она меня возненавидела. Да, со временем эта ненависть притупилась, мама снова начала общаться со мной, как прежде, мы обе старательно делали вид, что ничего не произошло, но память… она осталась жива.

– Не смей, Кара.

Предупреждающий мамин рык, но меня несет все сильнее, захлестывающая скорбь вырывается из меня бешеным потоком необдуманных слов:

– Я чувствую, мам. Я всегда ее чувствовала… А сейчас меня будто разрезали пополам, отсекли половину, ты понимаешь? Я знаю, что она мертва, ее больше нет, слышишь, Лики… больше…

Только хлесткая пощечина вынуждает меня замолчать.

– Перестань! Я не буду слушать этот бред! Никогда больше не смей говорить такого, не смей даже думать о том, что твоя сестра может быть мертва! Потому что неправда, Лика жива и обязательно вернется домой! Надо подождать. Вот увидишь, так и будет, рано или поздно она вернется…

Но я не могла прекратить. С моих дрожащих губ отчаянно срывалось все, что я переживала в тот момент, в чем была уверена. Я бы отдала все на свете за то, чтобы сестра к нам вернулась, но зияющая кровавым провалом рана в моей груди, там, где нас всегда было двое, больше не позволяла мне лелеять слепую веру. Я чувствовала, что осталась одна, и знала, что мои ощущения меня не обманывают. Лики больше нет. Она не вернется к нам. Ни-ког-да…

ГЛАВА 12

Галерея давно закрылась, сотрудницы разошлись по домам, в здании остаюсь только я.

Вслушиваясь в умиротворяющую тишину комнат, опутанных расплывчатым сумраком, прохожусь по залам, проверяя, не оставили ли девчонки раскрытыми окна. Не торопясь уезжать, включаю настенные светильники, подсвечивающие из темноты выставленные полотна. Я так много и часто смотрела на каждую из представленных здесь картин, что могла бы с закрытыми глазами перечислить, что на них изображено, и все же этого недостаточно, чтобы в полной мере постичь суть замысла художника, как пазл, складывающуюся из неуловимых мазков кисти.

Вот эта картина. Ребенок с собакой. Так сказал бы кто-то вроде Руслана, едва взглянув на полотно, но не заметив грустных глаз дворового рыжего пса, его ободранного уха, примявшейся шерсти на поджатой правой лапке; вряд ли обратив внимание на то, что в руках у присевшего рядом ребенка не просто листик, а лист подорожника. Они не играют. И неухоженный песик, скорее всего, бездомный. Весь его вид говорит о том, что животное успело познать немало жестокости, но во взгляде пса нет агрессии, он смотрит на ребенка, как на своего друга, принимая его искренность, доброту и сострадание по отношению к себе. Благодаря мастерству художника, сумевшего передать незамысловатый сюжет в приглушенных бирюзовых, перламутровых, стальных цветах и искусных нюансах света и тени, при взгляде на эту картину в груди становится трепетно и горько одновременно.

Останавливаюсь напротив великолепного речного пейзажа художника Кравцова. Известный далеко за пределами города мастер, имеющий множество выдающихся заслуг и наград за вклад в развитие искусства; давний приятель моей бабушки, а еще, как оказалось, учитель Артёма Виленского… человек, в каком-то смысле стоявший у истоков раскрытия его таланта. Единственный в моем окружении, с кем я могла поговорить о загадочном художнике не только посредством бессмысленных предположений, почти наверняка далеких от реальности. И все же Анатолий Иванович знает об Артёме слишком мало, чтобы удовлетворить мой интерес даже частично…