Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 19)

– Странно, что они приехали, – задумчиво говорит мне Элеонора уже после того, как проверяющие наконец-то покидают галерею.

– Почему? Обычно они сюда не заглядывают?

– Отчего же, заглядывают еще как… Но сдается мне, они зачастили. Приезжали ведь совсем недавно.

Удивленно качая головой, она уходит вниз. Какое-то время я размышляю над ее словами, смутно представляя, сколько еще всяких проверок мне предстоит пережить в обозримом будущем. Если бы не опыт Элеоноры, кто знает, может, нас вообще закрыли бы после первой из них?..

Настроение на нуле, самочувствие тоже оставляет желать лучшего, и кажется, что у меня совсем ничего не клеится, за что бы я ни взялась, но это не повод отложить нашу неоговоренную встречу с Виленским до следующего дня. У меня и мысли такой не возникает. Мне это нужно. Что-то вроде обязанности, которую я придумала сама себе, в один миг срываться и ехать к нему, чтобы побыть в его студии, бесцельно, убеждая себя, что не просто спускаю время, а занимаюсь чем-то важным. Ведь для него это действительно важно?.. Заправившись крепким кофе из ближайшей кофейни, я отправляюсь к художнику, и только заняв уже привычное место в кресле возле окна, чувствую, как меня понемногу отпускает напряжение этого сложного дня.

Непередаваемая сонная атмосфера, стены, увешанные картинами, въедливый запах краски… все здесь будто успокаивает, настраивает на безмятежный лад.

– Ты не разговаривал с сестрой об участии в выставке? – спрашиваю Артёма, улучив момент, когда он ненадолго отрывается от мольберта. Художник отрицательно мотает головой. – А вы вообще обсуждаете такие вопросы? Или она сама все решает?

– Все равно, – помедлив, в своем духе отвечает он, снова возвращая внимание к холсту.

– Алина продает твои картины?

Артём неопределенно ведет плечом, что можно трактовать как угодно.

– Ты совсем не любишь разговаривать? – не унимаюсь я, и на сей раз он переводит на меня взгляд.

– Я… могу, – невпопад выдает художник, но я, кажется, его понимаю.

– Та девушка, чей портрет ты рисовал с натуры… – красивый, очень красивый портрет красивой девушки. – Вы с ней еще общаетесь?

Он выглядит еще более удивленным и загруженным этим вопросом, чем теми, что я задавала ранее, но все-таки снисходит до ответа:

– Да.

– Она приходит тебя навестить?

– Иногда.

– Она не пытается тебя куда-нибудь вытащить? – видя в его устремленном на меня взгляде непонимание, пробую перефразировать. – В смысле, позвать погулять… даже просто возле дома, нет?

– Нет.

– А я бы хотела пригласить тебя к себе в галерею, – говорю мечтательно больше для себя, наверное, чем для него. – Мне бы хотелось показать тебе выставочный зал, очень просторный и удобный для демонстрации проектов, и нашу коллекцию, в ней собраны картины современных художников из самых разных городов России. Думаю, тебе было бы интересно взглянуть на работы коллег. А еще мне хотелось бы, чтобы ты лично принял непосредственное участие в подготовке выставки.

– Галерея? – выделяет Артём, пропустив все остальное.

– Да. Я галерист… ты помнишь? – с настороженным недоумением спрашиваю я, подумав о том, что он, может быть, давно все позабыл или не слушал меня в наши прошлые встречи, и теперь вообще не представляет, кто я и с какой стати прихожу к нему каждый день посидеть в его чертовом кресле у окна.

– Да.

– А как меня зовут? Помнишь?

– Помню, – и когда я решаю, что больше уже ничего от него не добьюсь, Артём добавляет всего одно слово. – Карина…

И я вся обращаюсь в сгустившийся плотный комок оголенных нервов, когда он впервые произносит вслух мое имя.

***

Никогда бы не подумала, что мне будет так комфортно находиться в чужой квартире наедине с почти незнакомым парнем со странностями, от которого можно ожидать чего угодно, и что я буду чувствовать себя здесь настолько легко и непринужденно, что предпочту такое времяпровождение любому другому. Еще несколько дней назад я бы рассмеялась, если б кто-нибудь сказал мне, что я снова и снова буду возвращаться в тихую атмосферу студии художника Виленского, но теперь с легким волнением думаю о том, что когда-нибудь Артём закончит писать мой портрет, и натурщица ему будет уже не нужна. Мне придется раз и навсегда позабыть его адрес и перейти на исключительно деловое общение с его предприимчивой сестрой. Обсуждать с ней вопросы, которые с куда большим удовольствием задала бы ее брату. О его картинах, о нем… Меня совсем не воодушевляет перспектива взаимодействия с Алиной. Я бы хотела по максимуму оттянуть этот момент. Если б можно было сказать Артёму, чтобы он не спешил и рисовал меня как можно дольше…

И он рисует. Наблюдая за тем, как плавно движется его рука, а взгляд сосредоточенно исследует невидимые мне линии на холсте, я воображаю себе, с какой аккуратной тщательностью он прописывает черты моего лица, как кисть под его движениями вырисовывает мои глаза, губы, обозначает скулы, и от этих мыслей у меня что-то сладко дрожит внутри. Непередаваемое ощущение. Он словно трогает меня на расстоянии, я даже могу почувствовать эти невербальные касания, с долей фантазии представляя, что они более чем реальны. Его пальцы на моей коже. Это какой-то неизведанный, непонятный мне, особенный и отчасти даже изощренный вид удовольствия, какого я не знала до случайного знакомства с Артёмом. Но теперь, случайно попробовав, что это такое, я хочу получить больше.

– Когда ты в последний раз покидал эту квартиру? – спрашиваю, с трудом заставляя себя отвлечься от опасных мыслей.

– Давно.

– Ты не помнишь?

Он качает головой – нет, не помнит.

– С тобой что-то случилось, правда? – совсем тихо, очень боясь спугнуть его неосторожным выбором темы.

Ведет плечами… кивает.

– Ты не скажешь мне, что произошло?..

– Я начал видеть странные вещи, – тоже тихо говорит Артём, не прекращая вырисовывать что-то на своем холсте.

– Какие, например?

– Вещи, которые не происходили в реальности. Но мне казались настоящими. Я думал, что вижу все наяву, но мне сказали, я брежу. И я не должен… – резко обрывает фразу, интуитивно хватается ладонью за край мольберта, и я, глядя на него, вдруг поднимаюсь с места, делаю безотчетный шаг к нему… но останавливаюсь, не решившись приблизиться.

– Это страшные вещи?

– Да… думаю. Плохие вещи.

– А ты не пробовал разобраться, почему видишь их? Тебе никто не пытался с этим помочь? – еще шаг к Артёму, как по минному полю, но он этого словно пока не замечает.

– Я болен.

– Тебе так говорили другие?

Кивает, и я чувствую, как мое сердце сжимается от вспыхнувшей жалости к этому парню, по собственной воле избравшему такое жалкое существование в стенах художественной студии, возможно, только потому, что кто-то когда-то назвал его больным. Но так ли это в действительности?

– Может быть, на самом деле все совсем не так? – осторожно спрашиваю я, приглядываясь к Артёму. – Почему ты думаешь, что болен?

– Я вижу странные вещи! – повторяет несколько громче, с толикой раздражения.

– И… даже сейчас?

– Да, – он резко вскидывается, отнимая ладонь от мольберта, и я застываю без движения, поймав на себе его тяжелый пронизывающий взгляд.

– Какие они, эти вещи? – мне становится очень не по себе, и я сама понятия не имею, с какой стати продолжаю испытывать судьбу и его нервы на прочность своими тупыми вопросами. – Что странного ты видишь теперь, Артём?

И он глухо отвечает:

– Я вижу тебя.

– Но это не странно! Я реальна, я существую на самом деле. Посмотри… – желая доказать ему то, что не требует никаких доказательств, хватаю себя за руку, слегка прищипываю тонкую кожу на запястье. – Я более чем реальна, ты даже можешь меня потрогать…

И запинаюсь, подумав, что мои слова могут быть восприняты им как руководство к… действию.

Не сводя с меня глаз, Артём выходит из-за мольберта, медленно, с долей нерешительности приближается ко мне и в самом деле берет в свою ладонь мою руку. Прикрываю глаза, внезапно ощутив, как сильно скребет и царапает в пересохшем горле, а ноги становятся совсем слабыми. Я чувствую его запах… тонкий, почти неуловимый, но я его чувствую. И пугаюсь, потому что уже не отвечаю за свои действия, напрочь отказываюсь понимать, какие скрытые инстинкты подстегивают меня отринуть робость, шагнуть ему навстречу и тронуть ладонью его шею, ощутить, как дергается его кадык. Меня захлестывает диким желанием провести по нему языком, вобрать в себя его вкус… Становится все труднее отличить правильное от неправильного, грань между до дрожи желанным и недопустимым истончается, почти рвется в натуге. Еще немного, совсем… и уже нельзя будет ничего исправить. Понимая это, я пытаюсь предотвратить собственную ошибку, отступить до того, как станет поздно, но всего один перекрестный взгляд… и я сама не знаю, как так выходит, что наши губы соприкасаются в легком, почти невинном поцелуе.

Всего лишь касание, от которого бьет во все двести двадцать.

Что я делаю… зачем?

Из нас двоих только я способна как-либо контролировать ситуацию, так какого же черта я снимаю с себя ответственность и пускаю все на самотек?! Артём Виленский не тот, с кем можно даже попробовать. Слишком сложный. Мне это не нужно совсем. Я к такому попросту не готова, у меня нет ни сил, ни желания, ни запаса воли, необходимых, чтобы попытаться преодолеть огромную черную пропасть к его миру… не справлюсь…