Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 17)

– Я не знаю, – сухо отвечает он после некоторой паузы, поднимая кисть.

– Но… на сколько процентов он уже готов?

Мой вопрос вызывает у художника трудности. Может, в его понимании я говорю какие-то непостижимые вещи? Да, Виленский кажется мне странным, но не недалеким, и все же, вдруг он не догоняет, о чем я его спрашиваю? Подождав немного, я задаю еще один вопрос:

– Артём, а ты… учился в школе?

Взгляд, который он мечет в меня, высунувшись из-за мольберта, красноречивее любых слов, и я отступаю:

– Да, глупо об этом спрашивать. Но получается, ты не всегда был таким? Я имею в виду, раньше ты мог выходить за пределы квартиры…

– Да, – бросает он безразлично, не глядя на меня.

– Но теперь ты никуда не выходишь. Ты постоянно находишься здесь. Давно?

– Что? – он не понимает.

– Я спрашиваю, как давно ты никуда не выходишь из своей квартиры?

– Давно не выхожу.

Замечательно поговорили. Примерно с таким же успехом я могу задавать вопросы самой себе – информации у меня от этого ни прибавится, ни убавится.

– Ты с детства рисуешь?

– Да.

– Может, ты когда-нибудь посещал художественную школу? Или кружок? Ты где-то учился рисованию?

– Я учился в институте на факультете живописи, – внезапно выдает он, из всех моих вопросов зацепившись за последний.

– В нашем, городском? В институте живописи, скульптуры и архитектуры? – уточняю я, до глубины души пораженная новыми сведениями, и Артём просто кивает. Ну, надо же… Могла ли я ожидать, что этот парень мало того, что обучался в институте, еще и в таком уважаемом учебном заведении? И речи не идет о том, чтобы он получал образование заочно, формально не присутствуя на занятиях. Я сама там училась, хотя и на другом факультете… И у бабули там много знакомых – время от времени ее приглашали на организованные институтом мероприятия, посвященные современному изобразительному искусству, а также, насколько я знаю, иногда она проводила предметные лекции для студентов.

Но Артём… вот этот самый парень себе на уме, не покидающий своей квартиры, никак не вяжется у меня с учебным заведением, в стенах которого никогда не прекращает кипеть жизнь. Как он мог там учиться? Почему теперь он не может выйти из собственной квартиры, если раньше у него это прекрасно получалось? Быть может, Полинка права, и в каком-то из эпизодов прошлого с Артёмом случилось что-то травмирующее, кардинально изменившее его жизнь? Но он не выглядит травмированным… только очень странным и отрешенным от мира. Черт, этот художник словно мозгодробительная головоломка, он занимает все больше моих мыслей, но никак не поддается разгадке.

– Я тоже там училась, но на пару лет позже, – говорю, избегая молчания. – Один из известных и уважаемых художников нашего города, Анатолий Иванович Кравцов…

– Он был моим преподавателем, – неожиданно доканчивает Артём.

– Правда? Надо же, как тесен мир… Сама я не очень хорошо его знаю, но многие из работ Кравцова выставлялись в нашей галерее. И сейчас у нас в коллекции имеется несколько его картин.

А еще Анатолий Иванович был хорошим другом моей бабушки. Возможно, не только другом – но об этом я могла лишь догадываться по его взглядам в ее сторону и восхищенным речам о том, какая она невероятная женщина, потому что Антонина Матвеевна очень не любила говорить о личном и всячески избегала подобных тем.

– Ты рисуешь? – вдруг спрашивает меня Артём. По-моему, это первый нормальный вопрос, который он сам мне задал, и я не колеблюсь с ответом:

– Нет, я искусствовед, – и, вообще-то, далеко не модель, прибавляю про себя, глядя за тем, как двигается его рука с кистью. – Если я попробую рисовать, в моем исполнении даже простейшая фигура вроде шара станет похожа на овал.

Артём не улыбается. Наверное, у него туговато с юмором. Или у меня… В любом случае, я перевожу тему.

– А ты часто рисуешь с натуры?

– Нет.

Он, вообще, умеет говорить развернутыми предложениями? Что это за дурацкая манера – отвечать односложно и скупо, ничего не объясняя толком?

– Но у тебя наверняка есть такие работы? Покажешь мне? – и, видя непонимание художника, едва ли не по слогам добавляю. – Я хочу посмотреть.

– Там, – вновь односложно бросает он, указывая куда-то в противоположный угол студии, где я вижу сразу несколько картин в деревянных рамах.

Решив, что его короткое «там» очень похоже на разрешение, я поднимаюсь с места и иду в указанном направлении. Осторожно принимаюсь расставлять картины, чтобы как следует рассмотреть каждую из них, и, увлекшись, не сразу замечаю, что Артём больше не стоит за мольбертом. Он подходит ближе, но о его присутствии за моей спиной я узнаю, только когда художник говорит:

– Девушка.

Указывая мне на нужную картину, хотя я и без его подсказок догадалась, что за холст из имеющихся здесь рисовался с натуры. Второй с краю. Молодая девушка со светлыми рыжеватыми волосами смущенно улыбается, сложив на коленях тонкие руки.

– Это твоя… – начинаю и замолкаю, рассчитывая, что Артём продолжит за меня.

– Это моя подруга, – сообщает художник.

– Подруга… – повторяю за ним, опускаясь на корточках, чтобы лучше рассмотреть картину. Красивая девушка. Очень точно выписанные черты миловидного лица, светлая кожа, розовые пухлые губы, глаза в обрамлении угольно-черных ресниц. Смотрю на портрет, а кажется, будто передо мной живой человек – настолько тщательно ее внешность передана на холсте. Должно быть, эта девушка провела наедине с Артёмом не один день. Оборачиваюсь к нему. – Сколько времени заняла работа над этим портретом?

– Почти две недели.

Почти две недели они находились вдвоем в его студии, рыжеволосая красотка в роли позирующей модели и Артём, рассматривающий ее, впитывающий в себя ее образ для того, чтобы в точности отразить на бумаге. Может, он был в нее влюблен, отсюда такая поразительная точность в мельчайших деталях? Как вообще они познакомились, если Артём никуда не выходит? Знали друг друга раньше? Может, это была его идея – написать ее портрет? Говорил ли он ей о том, что должен ее нарисовать, как мне? Портрет девушки остался у Артёма, значит, он писался не на заказ, а по велению души…

– Тебе нравилось ее рисовать? – снова поворачиваюсь к художнику, с неудовольствием отметив неестественные пережатые нотки в своем голосе. Он не смотрит на меня, его взгляд обращен к картине.

– Да.

– А меня тебе тоже нравится рисовать? – спрашиваю, прежде чем успеваю схватить себя за язык. Он отвечает не сразу, обдумывая мой вопрос, и, наконец, говорит:

– Рисовать тебя – самое сложное, но самое увлекательное из всего, что я рисовал прежде.

Так что он, все-таки, имел в виду – да или нет? Нравится ему меня рисовать или хочется поскорее закончить работу над моим портретом? А мои визиты сюда… что, если он не может дождаться, когда я наконец-то уберусь прочь? Но несмотря на то, что я снова теряю тонкую ниточку, позволяющую мне наощупь налаживать шаткое подобие взаимопонимания с ним, его слова приятным волнующим трепетом откликаются где-то глубоко внутри.

Артём сажает меня в кресло, чуть склоняется надо мной, трогает мои распущенные волосы, укладывая их в какой-то немыслимой прическе, но я не препятствую, хотя обычно не люблю, когда кто-либо посторонний лезет к моим волосам. Смотрю в его глаза, пока он сосредоточенно возится с моими прядями, затем уже по привычке касается моего лица. Каждый раз, когда его пальцы притрагиваются к моей коже, я чувствую ощутимые покалывания, импульсами разносящиеся по всему телу и сосредотачивающиеся внизу живота. Мне снова трудно оставаться рядом с Артёмом и отгонять от себя мысли о чем-то недопустимом, чего ни в коем случае не должно произойти между ним и мной. Но его лицо так близко, губы так и притягивают мой взгляд, и в памяти сами собой выплывают непрошеные, но очень яркие воспоминания о том сне, в котором он целовал меня, а я была совсем не против.

Этого никогда не происходило в реальности, только в моих воспаленных фантазиях, о которых он вряд ли способен догадаться. Но если он приблизится ко мне еще хоть немного, я…

Нет. Не нужно. Я не знаю, как с этим справляться!

Словно проникнув в мои смятенные мысли, Артём выпрямляется, отходит к мольберту и вновь принимается рисовать.

***

Еще издали я замечаю высокую поджарую фигуру в легком плаще и, ускорив шаг, подхожу ближе к художнику Кравцову. Внешне он неизменно производит приятное впечатление – аккуратно постриженные седые волосы, ровная осанка, светлый джемпер и мягкие брюки под распахнутым плащом. Даже ботинки, несмотря на пасмурную погоду последних дней, выглядят так, точно Кравцову удается избегать разлившихся по дорожкам широких луж. Не видя меня, он смотрит вперед, полностью поглощенный игрой нескольких подростков, мальчишек лет семи-восьми, самозабвенно пинающих по полю футбольный мяч.

– Здравствуйте, Анатолий Иванович, – окликаю негромко, и он оборачивается.

– Здравствуйте, Карина. Признаться, я был удивлен вашему звонку… Надеюсь, вы не против побеседовать здесь? Дочь оставила мне внука на выходные, и я бы не хотел бросать его без присмотра.

– Конечно, – киваю, становясь рядом с Кравцовым.

– Невероятно, как сильно вы похожи на Антонину Матвеевну, – с улыбкой качает он головой, рассматривая меня с неприкрытым любопытством.