Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 16)

Нам приносят заказ. Полинка тут же придвигает к себе чашку с черным кофе и спрашивает, ненароком попав в самую точку моих пространных размышлений:

– А как тот художник… Виленский? Ты что-то говорила о том, что он странный.

И красноречие резко меня покидает, все, что я могу сказать в ответ, это:

– Он… не такой, как все.

– И хочет тебя нарисовать, я помню, – улыбается Майка. – Но кроме этого… что с ним не так?

– Трудно объяснить. С ним сложно разговаривать. По-моему, он не понимает и половины того, что я говорю, но не потому, что не способен воспринимать слова, а потому что я… не так объясняю, что ли. Мы говорим на разных языках. Но куда более странно то, что в галерее его работы однажды уже забраковали.

– В смысле? – хмурится подруга.

– Его сестра как-то обращалась в «AF Gallery» по поводу возможной выставки работ Виленского, но ей отказали. По словам Евгеньевны, бабуля была категорически против сотрудничества с этим художником… – и я вкратце рассказываю Майке о путаной ситуации вокруг несостоявшейся коллаборации между галереей и Виленским. Подруга слушает меня с задумчивым видом.

– Ничего не понимаю. Эта твоя Евгеньевна действительно приводит такие неубедительные доводы? Спустя несколько лет после того, как Виленскому дали от ворот поворот?

– Она уверена, что мы не должны с ним сотрудничать. Потому что бабуле бы это не понравилось.

– И ты считаешь, тут что-то кроется?

– А ты так не считаешь?

– Не знаю, Кара… Просто ума не приложу, какая причина могла быть у Антонины Матвеевны для такого отношения к этому парню. Тем более, сама говоришь, Виленский ее не знает…

– Он мог забыть. Или не придать значения имени, которое я назвала. Он… не совсем обычный, Май. Вернее, совсем необычный. Его сестра упоминала, что у Артёма имеются проблемы психологического характера, и, кажется, так оно и есть. С ним трудно вести диалог, еще сложнее добиться от него хоть какой-нибудь информации. Человек живет в своем мире, куда нет доступа посторонним. И я… почти его не понимаю. Как и он меня.

– Недаром ведь говорят, что талантливые люди обязательно должны быть слегка чокнутыми… Ну, или не слегка, – усмехается Майка.

– У него правда проблемы, – качаю я головой. – И только представь, Артём вообще не выходит из своей квартиры. Когда я спросила его об этом, он сказал что-то вроде: «Снаружи много угроз».

– Может, с ним что-то произошло? – предполагает Полина, перестав улыбаться. – Какой-то травмирующий случай в его прошлом, вызвавший тревожное расстройство, на фоне которого у парня развилась агорафобия…

– Понятия не имею. Конечно, я слышала, что такое бывает, но никогда не сталкивалась с людьми, которые настолько боятся открытых пространств, что вообще не выходят из дома. Не могу даже представить, каково это, – говорю, а перед глазами возникает просторная студия, заваленная холстами, и молодой парень у мольберта с кистью в руке. – Это же… так паршиво: постоянно находиться в пределах квартиры, в осточертевших стенах, по собственной воле никогда не выходить на улицу. И так день за днем, месяцы, целые годы… словно в замкнутом круге.

– Этот Виленский вообще никогда и никуда не выходит?

– Наверное.

– Ему уже почти тридцать, – принимается рассуждать Майка.

– Какое это имеет значение?

– Так, не обращай внимания… Мне просто пришло в голову, что если он всегда был таким убежденным отшельником, то наверняка у него и отношений ни с кем не было… Я имею в виду, вообще ничего ни с кем не было…

– Май, – укоризненно зову я, давая понять, что мы заходим куда-то совсем не туда, и вряд ли нам с Полиной стоит обсуждать такие вопросы, тем более что нас они никак не касаются.

– А что? Если он постоянно торчит в своей квартире, откуда взяться нормальным отношениям?

Мне совсем не хочется развивать эту тему, хотя я могла бы возразить ей, сказать о том, что Артёму с его потрясающим талантом не нужно делать много, чтобы соблазнить девушку – достаточно показать ей свои картины и… может быть, посмотреть ей в глаза взглядом, которым способен смотреть только он. Пронзительным, таким слегка расфокусированным… Подойти так близко, чтобы стало трудно дышать, коснуться ее лица пальцами, перепачканными в краске. И голосом, вызывающим мурашки по коже, сказать, что должен нарисовать ее портрет, просто как данность, не спрашивая, что она об этом думает…

Я бы мог нарисовать тебя обнаженной.

Черт.

– А он красивый? – внезапно огорошивает неугомонная Полинка, вновь вгоняя меня в словесный тупик.

– Ну… – неопределенно мычу я, но это ее не устраивает:

– Красивый ли нет?

– У тебя вопросы, конечно! Что я должна ответить? Он не страшный. Вполне себе симпатичный парень.

– Ты как-то покраснела, – сощуривается подруга.

– Не выдумывай.

– Он тебе что, нравится?

– Ну, приплыли! Вообще-то, у меня есть Андрей.

– И что? По-твоему, это серьезная причина? Да если хочешь знать, наличие твоего Андрея скорее причина поискать кого-то другого! Не такого черствого и непробиваемого. И вообще, чего ты теряешься? Если этот Артём вполне себе симпатичный и тебе нравится, то какая разница, девственник он или нет…

– Май, ты чокнутая, – с глухим стоном выдаю я, откидываясь на спинку стула, и тут же едва не подпрыгиваю, услышав где-то над своей головой мужской голос:

– Прошу прощения, девушки, но я просто не мог пройти мимо.

Мы с Майкой синхронно разворачиваемся. Возле нашего столика стоит недавний скандалист, напавший на официантку, только теперь его физиономию украшает не злобный оскал, а приторно-сладенькая улыбочка. Прежде чем кто-то из нас успевает спросить, чего ему нужно, незнакомый тип заговаривает вновь:

– Майя, вы совершенно очаровательны, – обращается он к оторопевшей Полинке. – Вы никогда не задумывались о том, чтобы сниматься в кино?

– Чееего? – изумленно хлопает глазами подруга.

– Ах да, я не представился… Борис Рахманов, режиссер, – он суетливо лезет в карман за какой-то карточкой, на которую ни я, ни Полина не обращаем внимания. – У вас очень подходящая внешность для того, чтобы стать актрисой, и я подумал…

– Дядя, прошу, думайте где-нибудь подальше от меня, я очень не люблю грубиянов, которые не умеют себя вести в людных местах, – резко перебивает Полинка, и теперь оторопелым выглядит уже подкативший к нам тип. – Мне не нравится современный кинематограф. Никакой актрисой быть я не собиралась и уже вряд ли соберусь. И вообще я никакая не Майя.

– Но ваша подруга называла… – заводит растерянно мнимый режиссер, в поисках поддержки переводя взгляд на меня. Я только пожимаю плечами.

– Кто? Эта? – Полинка небрежно кивает в мою сторону. – Я ее вообще в первый раз вижу.

Резко перестав источать любезность, что-то буркнув недовольно себе под нос, дядя комкает сомнительную визитку и нехотя откатывается обратно к своему столику, и теперь я могу не сдерживать улыбки во весь рот.

– Я тебя обожаю, – бросаю Майке воздушный поцелуй, который она с ухмылкой ловит.

– Взаимно, незнакомка.

– Не жалеешь, что отшила этого типа? Только представь на секунду, ты могла бы стать востребованной актрисой…

– Только не в этой жизни. В этой у меня достаточно гемора без актерства и самопровозглашенных режиссеров, – кривится Полинка.

– Почему самопровозглашенных? А вдруг этот вполне себе настоящий? – хмыкаю я.

– Ага. Настоящие режиссеры ведут себя именно так.

ГЛАВА 9

За прорвой разнообразных дел внутри галереи я не замечаю, как быстро летит время, и к Артёму приезжаю уже после шести вечера, до последнего пребывая в сомнениях и противоречивых думах о том, что он меня, наверное, даже не ждет. Почему мы никогда не говорили с ним о времени наших… встреч? Я просто спонтанно приезжала, он открывал дверь и впускал меня внутрь, ни разу не сказав о том, что он занят и не может возиться с моим портретом. Но… и для меня, и для него было бы удобнее поддерживать какой-то определенный график, верно? Или нет? Похоже, Артёму вообще все равно, когда я прихожу, он ведь постоянно торчит дома и днями напролет занимается своими картинами. Мне кажется, других занятий у него попросту нет. Какая ему разница, в два я приеду или в шесть?

Художник открывает быстрее, чем обычно. На нем длинная черная футболка и джинсы, темные волосы всклокочены в беспорядке, и это мне почему-то на удивление нравится. Ему к лицу легкая небрежность, и аляповатые пятна краски, проглядывающиеся на одежде и коже рук, расположены так, словно без них его образ был бы незавершенным. Стараясь не слишком на него пялиться, я снимаю обувь, бормоча:

– Ничего, что я сегодня позже?

На что он лишь ведет плечом. Да, кажется, я была права, течение времени для него не имеет значения.

Мы проходим в студию, но я не сажусь в кресло у окна, как в свои прежние визиты, а сразу иду к мольберту следом за Артёмом, преисполненная желанием хоть краем глаза увидеть, что он там рисует, но художник разворачивается резко, так, что я едва не врезаюсь ему в грудь, и кладет ладонь мне на плечо. Этот его жест я воспринимаю почти как норму…

– Может, я все-таки могу посмотреть?

– Нельзя.

– Хорошо, хорошо, – скрадывая недовольство, приподнимаю ладони перед собой и разворачиваюсь к окну. Сажусь в кресло. Интересно, все художники так ревностно относятся к своим незавершенным работам? – Артём, а много еще времени займет написание портрета?