Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 15)

– Но как можно постоянно сидеть в четырех стенах?

Артём долго молчит, но как-то слегка ведет плечом, и за неимением ответа я заговариваю снова:

– Невозможно всю жизнь просидеть взаперти в своей квартире. Это же ненормально. И вообще, с какой стати тебе постоянно здесь находиться? Неужели тебе не хочется просто… ну, скажем, прогуляться по улице?

– Мне не хочется.

– Но почему?!

– Много угроз, – помолчав какое-то время, с видимым трудом выдает он.

– Что? Много угроз? – я несколько теряюсь.

– Опасность.

– Да, стало не в пример понятнее… – бормочу растерянно, таращась на него во все глаза. – Ну, хорошо. Ты художник, ты целыми днями рисуешь свои картины. Но рано или поздно у тебя иссякнут все твои идеи, тебе станет нечего рисовать, в твоем сознании не останется никаких свежих образов, и что тогда будешь делать? Неужели не выйдешь наружу за новыми впечатлениями?

Я вижу, как он безотчетно дергается, точно мои слова приводят его в состояние повышенной тревоги и растерянности. Он словно не понимает, чего я пытаюсь от него добиться, и в конце концов выдавливает из себя:

– Нет.

– Но тогда ты не сможешь больше ничего нарисовать! – поддавливаю, сама не зная зачем.

– Нет.

– Ты боишься выходить за пределы квартиры? – тише спрашиваю я, внимательно наблюдая за его бессвязной реакцией.

Он на миг прикрывает глаза, сглатывает, его пальцы сильнее вцепляются в кисть, точно в бессознательной попытке противостоять некой угрозе.

– Не хочу, – качает головой, и мне приходится самой додумать, что он имеет в виду.

Художник кажется потерянным, с его лица сходит вся краска, теперь оно очень бледное, сравнимое с чистым листом бумаги. Неожиданно для самой себя я поднимаюсь с места и нерешительно подхожу ближе к нему.

– Артём…

Нахмурившись, Виленский шагает мне наперерез, вырастая передо мной и не подпуская к своему драгоценному мольберту.

– Нужно продолжать, – говорит непререкаемым тоном, и я согласно киваю, чуть подвиснув от того, что он вдруг оказался так близко.

– Продолжим… – бросаю взгляд ему за спину. – Могу я взглянуть на то, что у тебя получается?

– Нет. Сырую работу нельзя никому показать.

С трудом отгоняю несвоевременные воспоминания о словах бабушки, которые передавала мне Элеонора Евгеньевна.

– Жаль… Мне было бы интересно посмотреть.

Глядя на меня, но в то же время словно куда-то мимо, Артём запускает ладонь в мои волосы и осторожно убирает пряди назад, чуть коснувшись щеки пальцами. Когда он это делает, я не чувствую исходящей от него тревоги, страха или неприязни. Это значит, что мое присутствие его не настораживает? Но почему тогда он стремится оградить себя от присутствия других людей, ведя затворнический образ жизни здесь, в студии, в окружении своих картин? Мне хочется об этом спросить. Вообще, за то время, что мы знакомы, у меня к Артёму набралось уже слишком много вопросов, но я сомневаюсь, что он сможет дать на них связные ответы.

Мне почему-то не по себе, когда я смотрю ему в глаза. Машинально опустив взгляд ниже, смотрю на его губы и некстати вспоминаю свой сон. Он был там… и вел себя со мной намного смелее и раскованнее, чем в реальности. Я так четко помню, как он поцеловал меня, и как я с поразительной готовностью ответила на его поцелуй, но совсем не помню деталей, не помню, какие у него губы, и теперь, стоя напротив Артёма, я вдруг ловлю себя на мысли о том, что хочу воспроизвести свой сон, заполнить эти досадные пробелы. Поцеловать его…

Нет. Все неправильно. Этот парень… не совсем обычен, а я несвободна и не могу хотеть ничего такого с кем-то другим, кроме Андрея. Особенно с ним.

Артём опускает ладонь к моему плечу, и я даже дышать перестаю, чувствуя, как его пальцы приспускают с него ворот блузки.

– Ч-что ты делаешь? – я всем телом ощущаю эту маетную дрожь, делающую мои ноги слабыми и безвольными, но вместе с тем испытываю раздражение и негодование, потому что Артём, кажется, безрассудно, не понимая, не задумываясь даже об этом, переходит какую-то непозволительную черту… о которой сама я имею весьма приблизительное представление.

– Так нужно, – лаконично комментирует он.

– Нужно… раздеть меня?!

Услышав это, Артём поднимает взгляд к моему лицу, смотрит задумчиво, как будто не совсем понимая, с какой стати я срываюсь на возмущенный крик.

– Я бы мог нарисовать тебя обнаженной, – говорит он спустя пару минут. – Ты этого хочешь?

– Я? О, Господи… нет…

Спешно отворачиваюсь от него, чтобы не видел, как вспыхнула краска на моих щеках от смущения и тех визуальных образов, что закрутились перед моим мысленным взором, стоило дать волю фантазии и представить себя позирующей ему совсем без одежды, его взгляд на моем теле, опаляющий так же, как если бы он трогал меня руками.

Просто невероятно. Что он делает? Зачем он это делает?

Артём продолжает работу над холстом, и по виду художника нельзя сказать, чтобы его что-то смутило или насторожило в произнесенных словах, а я теперь сижу, как на иголках, наблюдая за ним и тщетно пытаясь не думать о том, что могло бы быть… Потому что ничего не могло. Я спятила. Мы с ним разные люди, и то, что я вообще допускаю подобные мысли в его адрес – едва ли не кощунство. Я дождусь, когда он завершит работу над моим портретом, и перестану сюда приезжать. Да… Все вопросы, касающиеся выставки и участия в ней картин Артёма, я буду решать с Алиной – в конце концов, я ведь убедилась, что она права, и вести какие-либо организационные беседы с Артёмом не представляется возможным…

Нас с художником может объединять только работа над моим портретом. После того, как он закончит рисовать, я уйду и никогда больше не появлюсь в этой квартире.

***

Погруженная глубоко в свои мысли, Майку я замечаю, только когда она небрежно бросает небольшой светло-серый рюкзак на стул по соседству и садится напротив меня.

– Привет, дорогая. Что-то ты совсем измотанная. Я так понимаю, подготовка к выставке идет полным ходом?

– А? Что? – реагирую запоздало, чем вызываю ее улыбку:

– Мы не виделись всего-то пару дней, но я уже начинаю ощущать себя безнадежно отставшей от последних новостей. Рассказывай… – и тянется к папке с меню.

– В общем-то, нечего рассказывать, – пожимаю плечами. – Готовим выставку, общаемся с художниками. Ничего такого, что можно было бы обсудить. Лучше расскажи о себе. Куда ты запропастилась? Я тебе звонила несколько раз…

– Извини, Кара, у меня была уважительная причина.

– Симпатичная?

– Не особенно, – не отрываясь от папки, Полинка смешно морщит нос. – Но это не минус. В последнее время у меня какое-то внутреннее отвращение к смазливым.

Мы смеемся. Подошедшая официантка принимает заказ, уходит, и я вновь возвращаю подругу к нашему разговору:

– Так что за причина, Май?

– На самом деле я вся в работе. Даже кофе толком некогда выпить, веришь?

– Не особенно, – отвечаю ее же фразой.

– И вот среди моих насыщенных рабочих будней затесалась та самая причина по имени Игорек… – напустив на себя скучающий вид, весьма непредсказуемо доканчивает Полинка.

– Да ладно? Спустя кучу лет ты все-таки решила его осчастливить? – широко открываю я рот.

– Про осчастливить речи пока не идет. Я в раздумьях.

– Ну и ну…

– И это твой максимум? Слушай, и почему у меня такое ощущение, что ты витаешь где-то далеко отсюда? – неожиданно интересуется она, присматриваясь ко мне. – Снова сомнения? Только не говори, что ты все никак не можешь осознать себя в роли галериста…

– Не в этом дело, – качаю головой. – Просто в последнее…

– Черт, официант, можно поаккуратнее?! – прерывает меня громкий рев, и я замолкаю, машинально обернувшись на звук. Крупный мужчина в костюме, сидящий за пару столиков от нашего, брызжет ядом на испуганную официантку. – Тебе руки для чего нужны, курица тупоголовая?! Чтобы ты удержать ими ни хрена не могла? Посмотри на мой ботинок! Где вас таких только находят…

На фоне общего шума извиняющиеся бормотания девушки в форме до нас уже почти не долетают. Снова разворачиваюсь к Полине и доканчиваю сухо, спонтанно потеряв мысль:

– В общем, все нормально.

– Но Русланчик Игоревич, конечно же, путается у тебя под ногами…

– Проявляет недовольство, само собой.

– Еще бы, наверняка у твоего братца было много задумок и долгоиграющих планов на здание, но Антонина Матвеевна очень красиво его обломала.

– Не знаю, что там у него было, но надеюсь, когда-нибудь ему надоест совать нос в мои дела.

– И он оставит тебя в покое? Не особенно рассчитывай, Кара.