Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 14)

На улице уже темнеет, на город плавно опускается прохладный апрельский вечер. Застегиваю молнию на куртке, перебрасываю сумку в другую руку и ускоряю шаг, хотя спешить мне некуда. Впереди несколько часов в одиночестве, легкий ужин и, возможно, какой-нибудь фильм… Может, позвонить Андрею, узнать о его планах? Вспомнив наш прошлый разговор и его бурное негодование по поводу моего нового занятия, я убираю вытащенный телефон обратно в сумку. Нет уж, хватит с меня пока такой поддержки.

Завожу двигатель. Подумав о том, что давно не слышала Майку, выбираю номер подруги на сенсорной панели автомобиля и какое-то время слушаю громкие протяжные гудки, прежде чем включается автоответчик.

– Май, куда ты пропала? Все нормально? Перезвони мне.

Сбрасываю.

Вечер идет своим чередом. После ужина я устраиваюсь на диване с включенным ноутбуком, какое-то время бесцельно листаю новостную ленту в соцсети, разглядываю свежие работы на странице Майки, без особого интереса читаю всякие заметки бывших коллег со своей прежней работы, откуда ушла после того, как стало известно о последней воле бабушки. Когда лента истощается и выплевывает совсем скучные посты, перехожу к просмотру разнообразных глупых видеороликов, тщетно надеясь, что это поднимет мне настроение. Мой телефон молчит – никаких звонков, ни желанных, ни неожиданных. Этим вечером мир напрочь позабыл о моем существовании. И это неплохо, да. Хотя я бы не возражала против звонка Андрея… Но и ему сегодня оказывается не до меня.

Выбираю фильм, легкую романтическую комедию без особой смысловой нагрузки, и вскоре мысли мои постепенно уплывают от бессодержательного сюжета к моим собственным насущным делам, к галерее, предстоящей выставке, ссорам с Андреем, словам Руслана… И к художнику Виленскому, к последнему почему-то больше всего прочего. Интересно, он правда меня рисует, или валяет дурака с неясной целью? Нужно как-нибудь изловчиться и взглянуть на его мольберт. То есть… я что, уже заранее знаю, что вернусь в его квартиру? Почему бы и нет? В конце концов, человек хочет меня нарисовать, а я ничего не имею против, и вообще, мне очень любопытно узнать, что же у него в итоге получится. Никто и никогда не изъявлял такого пылкого желания рисовать мое лицо, как Виленский. Никто и никогда меня не рисовал.

И мне нравится позировать для него. Не знаю, почему, но мне и правда это нравится.

Слышу размеренный перестук капель за окном – ближе к одиннадцати снова пошел надоедливый дождь. В ту ночь, когда бесследно исчезла Лика, он тоже шел, разливаясь огромными лужами, к утру уничтожив любые возможные следы. Вытянувшись на диване, я засыпаю…

– Хочу тебя… рисовать.

– Нарисуй… – шепчу ему в губы, видя совсем близко его необыкновенные глаза и сознавая с гулко бьющимся сердцем, что если двинуться еще немного вперед, я смогу поцеловать его. Внезапно это становится моим неотступным желанием. Дать себе волю почувствовать вкус его поцелуя, узнать, какие у него губы, попробовать, каково это – целоваться с таким, как Артём Виленский. Мне кажется, это должно быть очень вкусно.

– Я постоянно вижу тебя в своих снах.

Говорит и кладет ладонь на мое плечо, легонько сжимает пальцы. А в следующую секунду притискивается губами к моим губам, и я непроизвольно тянусь к нему, чувствуя, как начинает полыхать дрожью мое тело, и внизу живота все скручивается тугим узлом в предвкушении чего-то большего. Мне хочется по максимуму растянуть этот момент, посмаковать как следует, разложить на стоп-кадры, запомнить… пока есть возможность, потому что все слишком зыбко, неясно, и я не знаю, что случится уже через мгновение.

– …Я пытаюсь нарисовать тебя уже много лет.

***

Хмурая, злая, совершенно не выспавшаяся, я опускаюсь в свое рабочее кресло, резким ударом по кнопке включаю компьютер и в ожидании загрузки откидываюсь затылком назад.

Ночь выдалась бессонной. Какие-то непонятные сны, от которых меня штормило и бросало в озноб, к утру превратились в смутные образы, и теперь мне жутко хотелось спать. Глаза закрывались сами собой. Жалея о том, что не подумала заглянуть в кофейню неподалеку и взять себе нормальный кофе, завариваю растворимый. Попутно проверяю телефон, и без того зная, что за все это время не было ни сообщений, ни звонков.

Влив в себя жуткий кофе, пытаюсь сосредоточиться на работе.

Чуть позже заглядывает Элеонора Евгеньевна. При ее появлении я вспоминаю о нашем вчерашнем разговоре и том, что собиралась позвонить Алине, задать несколько вопросов о несостоявшемся сотрудничестве. С самого утра забив мне голову сметами и таблицами, Элеонора вскоре возвращается на первый этаж, я же тянусь за телефоном и набираю номер сестры Артёма. Она отвечает далеко не сразу.

– Алина, помните, вы говорили, что несколько лет назад обращались в галерею по поводу сотрудничества, но вам отказали? – после дежурного обмена приветствиями я сразу перехожу к сути.

– Конечно, помню.

– А вам как-нибудь объяснили этот отказ?

– Ну… сказали, что картины Артёма еще рано демонстрировать публике, прежде их нужно доработать, довести до ума, что-то такое…

– Вы не помните случайно, с кем именно тогда разговаривали? Или, может быть, с представителем галереи общался ваш брат?

– Нет-нет, что вы, – по интонации создается впечатление, что она улыбается. – Артём точно не занимается такими вопросами. В галерею обращалась я от его имени. А с кем разговаривала уже не вспомню. Ну… это точно была женщина.

– Может, ее звали Антонина Матвеевна?

– Может. Но я правда не помню, прошло слишком много времени.

– У меня к вам еще один вопрос. Вы знали когда-нибудь Антонину Матвеевну Филонину? Возможно, по фамилии вспомнить будет легче?

– Мм, кажется, нет. А что? – она настораживается. – Почему вы спрашиваете?

– Просто пытаюсь понять, кто из работников галереи общался с вами по поводу сотрудничества в прошлый раз.

– А… зачем? – Алина начинает волноваться. – То есть, участие картин Артёма в вашей выставке может быть под вопросом, так? Вы пытаетесь выяснить, почему нам тогда отказали, следовательно…

– Нет, все в порядке, я лишь хотела прояснить для себя некоторые спорные моменты.

Кое-как отделавшись от встревоженной моими вопросами Алины, я убираю телефон. Разговор с сестрой Артёма лишь больше все запутал. Причиной отказа бабули от сотрудничества я уже несколько раз слышала одно и то же – непрофессионализм, сырые работы… Но для меня это звучит неубедительно. В профиле Виленского выставлены его ранние картины, и каждая из них достойна внимания, к тому же, если б все дело было действительно в непрофессионализме, бабушка не стала бы бросаться такими категоричными заявлениями о том, что никогда не станет рассматривать его работы. На нее это не похоже, совсем. Но как узнать правду теперь, когда бабушки нет, Алина очень убедительно говорит о том, что ей не известны иные причины отказа со стороны галереи, а Артём утверждает, что никогда не знал Антонину Матвеевну Филонину?

А может, на самом деле все проще простого, и я лишь придумываю себе какие-то несуществующие сложности, копая там, где ничего нет, и никогда не было?

Наверняка. Иного объяснения попросту не найти.

Мне почти удается убедить себя в том, что нет смысла ворошить давно минувшие дела, но после обеда, наблюдая за движением стрелки часов, я снова мысленно возвращаюсь к странностям вокруг несостоявшегося сотрудничества галереи с художником Виленским, вспоминаю нашу вчерашнюю встречу в его квартире, свое обещание вернуться, и понимаю, что в любом случае обязана его сдержать.

Прямо сейчас, пока есть возможность покинуть рабочее место.

По пути к дому художника меня одолевает множество самых разнообразных мыслей, но все они испаряются, стоит распахнуться двери в квартиру Виленского. Артём смотрит на меня, не выказывая ни удивления, ни каких-либо других эмоций, но от его взгляда у меня все холодеет внутри, и я проглатываю заготовленные слова, подменяя их всего одним вопросом:

– Ты еще не передумал меня рисовать?

И он медленно, почти дословно повторяет за мной, отходя в сторону:

– Я не передумал.

ГЛАВА 8

Уже по привычке я занимаю место возле окна. Сажусь, расправляя обтягивающую мои бедра узкую юбку, чинно складываю руки на коленях. Дурацкая какая-то поза… Может, такой он меня и рисует, а я уже размечталась о том, какой замечательный портрет получу за свои пассивные старания неумелой натурщицы. Подумав так, я усмехаюсь.

– Артём, – зову чуть позже, решив, что он слишком увлекся написанием моего портрета. – А ты… выходишь из квартиры?

Странный вопрос, как и все, что так или иначе касается Виленского, но именно он приходит мне на ум в первую очередь. Художник качает головой.

– Нет? – удивленно спрашиваю я. – В смысле, совсем нет? Никогда?

– Совсем никогда.

– А… почему ты никогда не выходишь?

Отвечает он не сразу.

– Здесь хорошо.

Что хорошо? Сутками напролет торчать в пределах замкнутого пространства, по собственной воле отказываться от всех благ снаружи, общения с людьми, не выходить на улицу? Ни один человек не согласится на добровольное затворничество при наличии других вариантов! Что он мне тут рассказывает?