Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 13)

Заранее не ожидая от встречи с Русланом ничего хорошего, я вхожу в зал и сразу замечаю его о чем-то мирно разговаривающим с Таней. Смотрительница смущенно улыбается, кивает головой в такт его словам, но, заметив меня, улыбку резко стирает, и Руслан, отметив перемены, тут же разворачивается лицом к двери.

– Карина, как замечательно, что ты все-таки заехала в галерею! – восклицает излишне радостно, двигаясь мне навстречу с распростертыми объятиями. – Я уже опасался, что мы так и не пересечемся.

– У тебя ко мне какое-то дело, Руслан?

– Слухами земля полнится, сестренка… – он демонстративно приобнимает меня за плечо, и я с трудом гашу вспыхнувшее желание сбросить его ладонь. – Слышал, у тебя проблемы.

– Плохо слышал, Руслан. У меня нет никаких проблем.

– Если ты о них не знаешь или, скорее, не принимаешь в расчет, это не значит, что у тебя все безоблачно.

– Идем в кабинет, поговорим, – и, все-таки сбросив со своего плеча его руку, я направляюсь к лестнице, по звукам тяжелых шагов за спиной понимая, что братец идет следом.

В кабинете я занимаю свое место, что вызывает у Руслана раздражающую насмешливую ухмылку, однако он обходится без гаденьких комментариев. Неторопливо садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу с образованием угла и показательно ведет перед собой ладонью:

– Помнится, у бабули тут где-то была пепельница.

– Здесь не курят, – отрезаю я.

– Ты не куришь, но твои посетители…

– Руся, давай ближе к делу.

– Как скажешь. Мне тут одна птичка напела, что ты собираешься организовать в галерее выставку начинающих художников, – размеренно тянет Руслан, приглядываясь ко мне.

– Неправильно поет твоя птичка. Художники далеко не начинающие.

– Но неизвестные.

– Что не умаляет ценности их работ.

– Сразу видно, что ты ни черта не смыслишь в бизнесе! – закатывает глаза братец. – Только представь, какие расходы понесет галерея – лишние расходы, Карина, незапланированные! И твоя глупая идейка по итогу не окупится. Люди потолкутся в зале, посмотрят на мазню твоих протеже, да и разбредутся по домам. Кому нужны малеванные картинки безымянных писак? Кто станет за них платить? Ты прогоришь по всем фронтам, милая сестричка.

– В любом случае, переживать провал буду я, а не ты.

– Хотя бы собери с малевичей бабки за участие и аренду зала!

– Я как-нибудь разберусь без твоих советов, Руслан.

– Да, Кара, я уже вижу, как ты разбираешься, – он чуть приподнимает обе ладони: – Хорошо, хорошо, я понял, ты слишком гордая и упрямая, чтобы просто взять и попросить меня о помощи, но я уже пришел к тебе сам, как видишь, потому что не могу со стороны наблюдать за тем, как ты гробишь бабулино дело.

– То есть, ты делаешь мне одолжение? – вскидываю я бровь.

– Я иду тебе навстречу, идиотка!

– Я уже много раз повторила тебе, что не нуждаюсь в твоих широких жестах.

– Черт, какая же ты сложная, – качает он головой, на глазах раздражаясь все больше. – Из всей нашей семьи ты всегда была самой недальновидной, упертой и категорически неспособной к принятию взвешенных и логичных решений. С тобой ни хрена невозможно договориться, Кара. Ты никого не слышишь, кроме себя.

– А я думала, ты о себе говоришь…

– Вздорная глупая кукла! – в тихом бешенстве припечатывает Руслан, резко поднимаясь на ноги. – Ты одумаешься, когда будет уже совсем поздно.

– Как жаль, что тебе уже пора.

Быстрым размашистым шагом братец добирается до двери и, уже взявшись за ручку, вновь оборачивается ко мне лицом. Разумеется, последнее слово должно оставаться за ним.

– Думаю, ты и сама знаешь, Кара. Многие в нашей семье хотели бы, чтобы на месте Лики в ту ночь была ты. В том числе и бабуля.

И все… короткая ядовитая фраза, выпущенная им напоследок, попадает точно в цель, выбивая из моей груди весь запас воздуха. Довольный собой, Руслан демонстративно хлопает дверью, наконец-то убираясь из поля моего зрения, и вовремя, потому что я начинаю задыхаться, перед глазами все плывет и шатается, а в левой стороне груди становится так тяжело, что невозможно даже повести плечом. Руслан отлично знает, куда надо бить, чтобы причинить наивысшую боль. И сейчас он без труда добился своего. Я сижу на месте, вцепившись побелевшими пальцами в край рабочего стола и чувствуя, как ускоряется в неистовстве пульс, а в голове снова и снова звучат его жестокие слова.

…хотели бы, чтобы на месте Лики в ту ночь была ты.

Он прав, я знаю, что прав… Так было всегда. Любые сравнения меня с сестрой заканчивались не в мою пользу. Говорят, между близнецами существует особенная мистическая связь, и определенно я чувствовала что-то такое, как и Лика по отношению ко мне, однако в жизни мы заметно отличались друг от друга. Лика всегда была шустрой, яркой, очень подвижной, в то время как меня нужно было постоянно тормошить, что очень не нравилось маме, которая долгое время не понимала, почему я не могу вести себя так же, как сестра. Лика не сидела долго на одном месте, быстро включалась и перегорала, я же запросто могла провести за одним и тем же занятием кучу времени и не заметить этого. Мы были похожи только внешне, кардинально разнясь в характерах и взглядах на жизнь, но это не мешало мне любить сестру, и когда Лика внезапно исчезла… мне казалось, от меня наживо отсекли огромный кусок. Мне не было плохо. Я чувствовала, как медленно и мучительно истекаю кровью. Сестру долго искали. В переживаниях и бесплодных попытках хоть чем-то помочь с поисками родители почти забыли о моем существовании, и в своей скорби я оказалась предоставлена самой себе.

Однажды я ощутила, как рвется наша с сестрой связь… там, где я чувствовала ее, вдруг образовалась пугающая холодная пустота, которая все разрасталась, и тогда я в отчаянии сказала маме о том, что больше не чувствую Лику живой. Это была та самая капля, которой недоставало, чтобы мама перестала задвигать свою неприязнь ко мне, с той же секунды ее отношение к другой дочери резко переменилось, она кричала от боли и злости, со слезами обвиняла меня во лжи и том, что это именно я виновата в исчезновении Лики. Вряд ли она на самом деле так думала, но страшные слова срывались с ее губ одно за другим, камнем оседая в моем сердце, поселяя в душе сомнения, и вот уже я сама повторяла их, не в силах избавиться от мыслей о том, что в этом есть толика горькой правды. Ведь я могла бы исчезнуть в ту ночь вместо Лики, и не произошло бы в жизни нашей семьи такой огромной трагедии, и все были бы счастливы… без меня.

Они все любили ее намного больше, чем меня. Но я не видела в этом ничего странного. В конце концов, я тоже ее любила, и тоже, если б мне представилась возможность оставить только одну из нас, выбрала бы именно ее.

За несколько минут до конца рабочего дня ко мне заглядывает Элеонора Евгеньевна, и я, заслышав стук в дверь, прячу обратно в ящик нашу с Ликой фотографию.

– Карина, я на минутку.

Киваю, едва абстрагируясь от безрадостных мыслей о перипетиях прошлого и настоящего. Куратор проходит к моему рабочему месту. Заметив нерешительность в ее взгляде, я прихожу на помощь:

– Вы хотели о чем-то поговорить?

– Да, я… По поводу художника Артёма Виленского.

– Вы вспомнили что-то еще? – оживляюсь я. Вздохнув, Элеонора грузно опускается в кресло, которое до нее занимал Руслан.

– Я бы очень хотела, чтобы ты передумала брать на выставку его работы. Так будет лучше. В память об Антонине Матвеевне.

– Вы так говорите, точно Артём Виленский – кровный враг моей бабушки. Если ей не понравились его работы, это не значит, что они автоматически должны не нравиться и мне.

– Конечно, конечно… И все же это неправильно, Карина. Помимо всего прочего, Виленский – очень посредственный художник.

– Я бы так не сказала, – подаюсь вперед, складывая руки на столе. Сейчас я не в настроении ходить вокруг да около в ожидании, когда она сама захочет говорить со мной откровенно. – Элеонора Евгеньевна, давайте уже начистоту. Вы давно работаете в галерее, и я знаю, что бабушка всецело вам доверяла. Если кто-то и может прояснить эту странную ситуацию с художником, то именно вы. Почему Антонина Матвеевна была настроена против Виленского? У нее случился конфликт с его семьей?

– Не думаю. Насколько мне известно, все дело именно в этом молодом человеке… – Элеонора колеблется, вновь принимаясь подбирать слова. – Он ей не нравился. Но Антонина Матвеевна никогда не называла причину.

– Вы же понимаете, этого мало, чтобы мы вычеркнули его из списка участников.

– Антонина Матвеевна хотела бы, чтобы мы поступили именно так. И я придерживаюсь мнения, что его работы не должны присутствовать на выставке.

– Что ж… Я вас услышала, – киваю с неудовольствием, побарабанив пальцами по поверхности стола.

– Значит, Виленский не будет участвовать в выставке?

– Пока я склоняюсь к тому, что будет, Элеонора Евгеньевна.

Она уходит из моего кабинета раздосадованная, и глядя ей вслед, я некстати думаю о том, что у меня сегодня на редкость легко получается злить и разочаровывать всех окружающих людей.

Галерею я, как водится, покидаю спустя какое-то время после закрытия. Очередная невразумительная стычка с Русланом не проходит бесследно, его последние слова точным выстрелом западают в мысли. Против воли размышляя о том, что сказал братец, я прохожусь по опустевшим залам, проверяя, чтобы все было в порядке, затем тщательно запираю дверь и иду к своей машине.