Юлия Амусина – Запрись со мной (страница 12)

Еще сидя в салоне машины я чувствовала, что должна увидеть его, понимала, что не успокоюсь, если не сделаю этого. Но теперь, когда он стоит напротив меня, я заметно теряюсь, и все слова стремительно улетучиваются. Не знаю, что ему говорить… Но мне не приходится этого делать.

– Я тебя ждал, – произносит художник, и я вновь ощущаю томительную маетность от взгляда, которым он на меня смотрит.

– Правда? – не нахожусь с лучшим ответом.

Артём сторонится, без слов приглашая меня войти, и я вхожу… мысленно ругая себя самыми последними словами.

– Я уже очень давно тебя жду.

С ума сойти… И как понять, что это значит? О чем он вообще говорит? Откуда он знал, что мне хватит безрассудной глупости вернуться в его квартиру?

– Почему… ты ждешь?

– Картина должна быть закончена, – говорит так естественно, точно мы с ним на одной волне, и я обязательно пойму, что он имеет в виду. Самое странное, мне кажется, что это могло бы быть правдой.

– Ты хочешь нарисовать меня? – мой голос звучит до отвращения хрипло, каждое слово дается мне с трудом, но Артём этого словно не замечает.

– Я пытаюсь нарисовать тебя уже много лет.

Он совершенно точно не в себе… Да. Собственно, что и требовалось доказать. По-видимому, моя бабуля в свое время тоже пообщалась с Артёмом, после чего раз и навсегда зареклась иметь с ним какие-либо дела. Это же логично? Откуда мне знать, может, он и ей задвинул что-то вроде того, что… пытается нарисовать ее много лет. И бабушка прониклась его абсурдными заявлениями настолько, что в галерее до сих пор свежи воспоминания о ее отказе связываться с Артёмом Виленским.

– Что это значит? – все же задаю бестолковый вопрос, подозревая, что на него попросту не существует ответа. По крайней мере, у Артёма.

Художник резко разворачивается, подходит ко мне и, не спрашивая разрешения, вообще не интересуясь моим мнением, берет меня за руку. Вздрагиваю, ощущая просачивающуюся в сознание беспокойную тревогу. Я… не привыкла, чтобы посторонние люди меня трогали, это бесцеремонно, недопустимо и неприятно, в конце концов!

– У тебя теплая кожа, – сообщает Артём, глядя мне в глаза, и я не могу сдержать нервной ухмылки:

– Да, и это радует…

– Твои волосы длинные и мягкие, – продолжает какое-то странное перечисление, неощутимо касаясь пальцами моих прядей. – И глаза цвета растопленного шоколада… но я видел в них пустоту, они были совсем тусклыми и бесцветными, я не мог разобрать их оттенка.

– Ч-что… о чем ты? – не понимаю ни слова, но он снова начинает пугать меня своим поведением и этими чудными фразами.

– Замри, – внезапно командует Артём, обхватив мои плечи ладонями. – Не двигайся… Смотри на меня. Я должен запомнить.

– Х-хватит… мне это не нравится, – дрожащим голом завожу я, дергая плечом, но он лишь сильнее вцепляется в мою кожу, буквально силой заставляя меня оставаться на месте. И тогда я кладу ладони поверх его пальцев с намерением расцепить их… но, чувствуя его тепло, шершавость акварельной краски на коже, ловя на себе его гипнотический взгляд, не могу даже двинуться. Мы так и стоим, держась друг за друга, не разнимаясь взглядами, неподвижно, как в глупой мыльной опере, черт…

Мысленно бью себя по щекам, внутренний голос вовсю кричит мне сбросить эту глупую оторопь, прийти уже в себя и сосредоточить хлипкий контроль над ситуацией в своих руках, ведь этот художник, он, кажется, совершенно неадекватен, а я нормальная, и кому, как не мне, играть ведущую роль в нашем разговоре? Или его шатком подобии… Потому что разговаривать с Артёмом Виленским решительно невозможно!

– Я хочу выписать это лицо так, чтобы нельзя было отличить от оригинала, – сосредоточенно шепчет он, поднимая руку и касаясь пальцами моей скулы.

Мне хочется возмутиться, громко обозвать его нахалом, сказать, чтобы не смел больше меня трогать, ударить по руке, в конце концов, но почему-то ничего из этого я не делаю. Художник меня волнует, и это сложно отрицать. То, как он прикасается ко мне… Никто в жизни так ко мне не прикасался. В каждом движении Артёма я улавливаю только искренность без грамма фальши, он не пытается вскружить мне голову и запудрить мозги, ему ничего от меня не нужно кроме этой неясной потребности рисовать. Я вижу его второй раз, но почему-то не сомневаюсь в своих ощущениях. Он такой, какой есть, и это здорово подкупает.

– Почему ты хочешь меня рисовать? – спрашиваю сдавленным тоном и получаю замечательный ответ:

– Потому что я должен.

И больше не задаю никаких вопросов. Странно, но мое желание любыми способами вскрыть правду разбивается об этого парня. Я покорно опускаюсь в кресло у окна, куда он меня сажает, оттуда наблюдаю за тем, как Артём занимает место у мольберта и принимается рисовать. Меня? Я не вижу, но, судя по всему, да…

– Может, мне нужно принять какую-то определенную позу? – нерешительно спрашиваю я, понятия не имея, что вообще должна делать в неожиданной роли… натурщицы.

– Нет. Мне нужно только лицо, – бросает он не столько загадочную, сколько зловещую фразу, и этого мне хватает, чтобы надолго замолкнуть и погрузиться в мысли, так или иначе связанные с этим парнем. Вспоминаю разговор с сотрудницами галереи, слова Элеоноры Евгеньевны, и, порядком устав от неподвижного сидения на одном месте. решаю попробовать кое-что прояснить.

– Артём, вы знали Антонину Матвеевну Филонину? – и тут же думаю о том, что не понимаю толком, как к нему обращаться – на ты или на вы. Он как-то не слишком со мной церемонится… Художник качает головой, его губы беззвучно шевелятся. – Это моя бабушка. Она галерист.

Виленский снова качает головой. Странно, может, он просто не помнит?

– Может, вы ее не помните?

На сей раз он отвечает:

– Я не помню. Я не знал.

– А вы уже пробовали выставлять где-то свои работы, кроме интернета? – не унимаюсь я.

– Я рисую. Рисую… – бормочет он себе под нос, тщательно вырисовывая что-то на своем мольберте, и я понимаю, что настаивать бессмысленно. Похоже, мне придется снова поговорить с Алиной, возможно, это с ней у бабушки вышел какой-то конфликт, а вовсе не с самим художником. В конце концов, глупо полагать, что бабуля пыталась наладить взаимодействие с этим парнем, он же совершенно не от мира сего. Да, мне определенно нужна его сестра.

Уяснив для себя, что мне больше нечего делать в студии художника, я все равно остаюсь на месте, наблюдая за Артёмом, словно завороженная плавными движениями его руки с зажатой между пальцев кистью, вдохновенным выражением его лица. Каждый раз, ловя на себе взгляд художника, я ощущаю легкие покалывания на своей коже, и хочу, чтобы он отвернулся, но в то же время с нетерпением жду, когда он снова на меня посмотрит. Интересно, о чем он сейчас думает, какие мысли вызывают этот загадочный блеск в его глазах? О чем вообще может думать такой, как Артём Виленский?

Мне быстро надоедает позировать, становится неудобно, от одной и той же позы начинает ломить спину, но я не двигаюсь и, кажется, теряю счет времени, незаметно для себя перестраиваясь на атмосферу этой просторной комнаты, заваленной и заставленной ранними картинами Виленского. Мне хочется детально рассмотреть каждую из них, но куда больше мне хочется наблюдать за самим художником во время его работы. И я наблюдаю… это длится бесконечно долго, но непостижимым образом воспринимается как один невесомый миг. Сложно объяснить словами. Это похоже на транс или что-то вроде того… В себя я прихожу, только когда пленительную тишину разрезает громкий звонок моего мобильного, и Артём недовольно выглядывает из-за мольберта. Завозившись под его взглядом, вытаскиваю из кармана телефон и вижу номер галереи.

– Черт, – бормочу, переведя взгляд на время в углу экрана, и немедленно поднимаюсь под гневный окрик художника:

– Нет! Не двигайся!

– Это все, конечно, очень интересно и занимательно, но я пропустила целый рабочий день, – качаю головой, испытывая угрызения совести и наконец-то вспоминая о своих обязательствах, которым предпочла бессмысленное нахождение в студии художника.

– Этого мало, – в досаде говорит Артём, швыряя кисть и направляясь прямиком ко мне. Тотчас на ум приходят воспоминания о том, как я сбегала отсюда в свой прошлый визит, и я непроизвольно отступаю, но он все равно хватает меня за руку. – Этого слишком мало, этого не хватит…

– Я… я еще вернусь, – зачем-то обещаю, снова делая короткий шаг назад, и понимаю, что, возможно, не лгу ему. – Это правда, я вернусь.

– С тобой что-то не так, – вдруг выдает Артём, пристально вглядываясь в черты моего лица.

Замечательно… и кто бы еще мог заявить мне такое?

– Почему? Что со мной не так?

– Твое лицо… я помню его иначе.

– В каком смысле? – хмурюсь в непонимании. – Ты… видел меня? Это ты хочешь сказать?

– Да…

– Но где? – спрашиваю, слегка забывшись, и выдыхаю, получив в ответ:

– Во сне. Я постоянно вижу тебя в своих снах.

Если б я уже не представляла примерно, кто такой Артём Виленский, то подумала бы, что он так стремно и прямолинейно меня клеит. Но так как речь идет об Артёме, я думаю, что он просто бредит или принимает свои иллюзии за реальность, потому что за себя я могу говорить с уверенностью, и нет, мы с ним никогда не встречались ранее.

ГЛАВА 7

В галерею я возвращаюсь примерно за час до закрытия. Первым неприятным сюрпризом становится наличие на парковке машины Руслана. Судя по ее зеркальному блеску, братец притащился сюда прямо с мойки. Интересно, что ему опять здесь понадобилось? Снова будет мотать мне нервы и тыкать носом, как котенка, в мою некомпетентность в должности руководителя?