Юлия Амусина – Наедине (страница 51)

— Миха, давай за мной, скорее. Извините, Алексей Петрович.

— Что происходит? — хмурит брови отец, но Сашка в ответ только разводит монументальными руками и спешно скрывается за дверью. Бросив на отца такой же недоумевающий взгляд, я немедленно спешу следом за приятелем, который дожидается меня у стены рядом с отцовским кабинетом. Быстро окинув взглядом Медведя и абсолютно пустынный холл, я не обнаруживаю причины подобной тревоги и в некотором недоумении шагаю навстречу приятелю.

— Что за черт, Санек?

— Это единственное, что пришло в мою голову, Мих. Ты не брал трубку, а ждать, пока Алексей Петрович тебя отпустит, было никак нельзя.

— Почему?

— Идем, — мотнув головой в сторону лестницы, Медведь первым шагает в том направлении.

— Мне из тебя душу вытрясти, чтобы ты начал говорить? — кричу я ему в спину, не отставая.

— Ты только не волнуйся, — пытается подготовить меня Медведь, но вот после этой его фразы я действительно начинаю испытывать сильное волнение. На ум сразу же приходит Катька, не ночующая дома и совершенно отбившаяся от нашего разрозненного мужского коллектива, бойкая и абсолютно бесстрашная, и я, резко подавшись вперед, хватаю Саню за плечо, разворачивая к себе:

— Это Катюха, да?

Медведь смотрит с недоумением и в конце концов медленно качает головой.

— Нет, это… Слушай, Мих, я честно пытался.

Больших усилий мне стоит не впечатать кулак в стену рядом с его квадратной физиономией.

— Немедленно. Что там у тебя стряслось?

— Это, скорее, у тебя… — Сашка тщетно ищет, чем бы заполнить пустоту своих слов, терпит поражение и предсказуемо сдается. — В общем, там эта твоя девчонка, с которой вы разговаривали тогда на лестнице. Красивая такая, в черных шмотках. Я случайно ее увидел, когда вышел в холл кофе попить. Она была не в себе, искала тебя, и… Это… черт-те что, — Сашка негромко матерится, но я его уже не слушаю.

— Где она?

— У нас, в тренерской. Я не знал, что с ней делать, и…

Не дослушав, я срываюсь с места и проторенным путем в самые кратчайшие сроки достигаю дверей тренерской, примерно понимая, что могло смутить моего непробиваемого приятеля настолько, что он даже вытянул меня из отцовского кабинета в самый разгар нашей аудиенции. Мне ли не знать, что иногда Серафима может казаться совершенно безумной, и для неподготовленного человека общение с ней способно заменить труднейшее испытание на прочность. Учитывая события прошлого вечера, да и вообще все то, в чем она крутится уже несколько лет своей жизни, могу только догадываться, что за лавины дисгармонии накрыли ее в этот раз. И все равно ошибаюсь. Когда я влетаю в тренерскую и вижу Серафиму на длинной скамейке у стены, а рядом с ней Веру, прикладывающую что-то крупное к щеке девушки, то начинаю подозревать, что на сей раз произошло нечто совершенно другое, недоступное моему пониманию. Вера поднимает на меня глаза, бросает:

— Привет.

Хотя мы сегодня вроде бы уже виделись, я киваю, не отрывая взгляда от бледного лица Серафимы, которая сидит неподвижно, привалившись спиной к стене. Из-за чудовищного количества косметики ее закрытые глаза кажутся двумя бездонными провалами на белом лице.

— Миш, ей нужно в больницу, — говорит Вера, и лишь после того, как она называет меня по имени, Серафима открывает глаза, безошибочно останавливая на мне свой взгляд.

— Что случилось? — стараясь подавить тревогу, я преодолеваю разделяющее нас расстояние и опускаюсь на корточках возле нее, только теперь замечая прозрачные темные дорожки на ее впалых щеках. Моя рука ложится на ее обтянутое черным колено, что, конечно, не ускользает от внимания глазастой Веры.

Не говоря ни слова, Фима смотрит на искрящуюся любопытством девушку, затем переводит взгляд на меня, и я без слов понимаю то, что она хочет сказать.

— Вера, — поднимаюсь и накрываю ладонью ее ладонь, забирая влажную марлевую нашлепку, которую девушка все еще прижимала к щеке Фимы. — Спасибо. Мы разберемся.

Покидать тренерскую Вера явно не хочет, но под моим взглядом поднимается со скамейки и очень медленно идет к двери, где оборачивается и предпринимает неудачную попытку предложить свою помощь, от которой я лишь отмахиваюсь. Наконец, мы остаемся вдвоем с Серафимой. Я с трепетной осторожностью отвожу пропитанную кровью марлю от ее лица и рассматриваю рану, неглубокую, просто легкий порез, в точности копирующий расположение ее старого шрама. Кожа вокруг него перепачкана кровью, и один вид этих ржавых подтеков внезапно приводит меня в состояние бесконтрольной ярости. Будь Фима трижды сумасшедшей, она не смогла бы сделать этого самостоятельно…

Стараясь держать себя в руках, я снова зажимаю марлей ее щеку, кое-как прижимаю Серафиму к себе и спрашиваю хрипло, зарываясь подбородком в ее густые волосы:

— Кто это сделал? — прежде, чем она раскрывает рот, отвечаю сам себе же. — Ты не знаешь. Разумеется, ты не знаешь.

И обвиваю руками ее подрагивающее тело еще сильнее, не обращая внимания ни на что, просто зная, что не могу, не должен ее отпускать, пока она вдруг не упирается ладонью мне в грудь, пытаясь отвоевать себе немного свободного пространства.

— Я не знала, куда мне еще идти. Я бы никогда не пришла к тебе на работу, Миш. Но я больше не знаю никаких других адресов, а оставаться там и дальше было выше моих сил…

— Все нормально, — в мой рот словно насыпали песка, так сухо выходят слова. Я целую ее в висок, даже не заметив, что снова прижимаю ее к себе слишком сильно, наверняка причиняя лишнюю боль. Не в пример сильнее того ощущения, что ломает меня изнутри, стоит мне лишь представить, как кто-то дотрагивается до нее острым лезвием, пуская алую кровь по белой коже.

Дверь тренерской распахивается, и я, скользнув на звук напряженным взглядом, вижу отца, впервые за очень долгое время решившего спуститься в обитель простых тренеров, дорогу к которой позабыл сразу же, как только здесь появился его сын.

Я вновь отворачиваюсь. Алексей Петрович размашистым шагом подходит к скамейке, где мы сидим с Серафимой, смотрит на нас поочередно, задерживая взгляд на лице девушки, и спрашивает своим привычным железным тоном:

— Что происходит? Кто это?

— Мне нужен выходной, — бросаю ему вместо ответа, взамен получая взгляд, полный неподдельной муки очередного непонимания, тут же сменившийся непроницаемостью. Даже в моменты острых переживаний мой отец виртуозно справляется с собственными эмоциями, в любой ситуации беря их под жесткий контроль. Лишь однажды ему это не удалось. В день, когда он держал на своих руках безжизненное тело мамы, с ног до головы перепачканный в ее крови, со взглядом, полным нежелания падать и безумной надежды вернуть женщину, которой уже не было с нами.

Этого бы с лихвой хватило, чтобы сломать кого угодно, но только не моего отца. И все же с того дня что-то в нем умерло безвозвратно, явив миру человека, лишенного проявления чувств даже по отношению к оставшимся членам своей семьи, переживающего все так глубоко в себе, что со стороны это может казаться черствым равнодушием.

— Что я могу сделать? — подумав, спрашивает отец.

— Отпустить меня до конца дня, — подсказываю.

— Хорошо, — отец кивает, пристально рассматривая Серафиму. Дверь снова хлопает, на сей раз пропуская внутрь тренерской здоровяка Сашку. Они с отцом обмениваются короткими взглядами и дружно, не сговариваясь, разворачиваются к нам с Фимой. Я вижу, что их присутствие заставляет девушку нервничать еще сильнее и машу рукой, показывая, чтобы они возвращались к своим делам:

— Мы сами справимся.

Поколебавшись и сообщив, что будут поблизости, Сашка с отцом все-таки уходят, а я снова фокусирую внимание на бледной девушке рядом с собой. Пытаюсь заглянуть ей в глаза, затемненные недавним ужасом, и спрашиваю участливо. — Фим, ты как?

— Более менее, — она трогает пальцами мою ладонь, легонько царапая кожу кончиками своих длинных ногтей. — Теперь, когда ты здесь, мне хотя бы не так страшно. Я думала, что умру от страха еще до того, как твой друг отыщет тебя в этом огромном здании.

— Это куда проще, чем кажется. На самом деле, мы все тут друг у друга на виду, — с облегчением понимаю, что она понемногу приходит в себя.

Ее затылок вновь соприкасается со стеной.

— Я совершенно не помню, как попала сюда, представляешь? Не знаю, как у меня вообще получилось уйти так далеко от дома. Я проснулась и поняла, что мое лицо… — ее дыхание начинает сбиваться, стоит ей подумать о случившемся. — Что он вновь… И это происходит снова, совсем как несколько лет назад, только теперь я уже не смогу найти в себе достаточно сил, чтобы вынести этот кошмар во второй раз. Я полностью опустошена. У меня снова нет права выбора. Лучше бы он просто меня убил, чем вот так…

— Как это случилось? — где, мать их, была охрана?!

Серафима покусывает нижнюю губу.

— Я заснула, а когда проснулась, то увидела, что дверь на балкон открыта, окна незашторены, а наволочка, мои руки, футболка — все заляпано кровью. И мне снился сон… Словом, еще до того, как подошла к зеркалу, я точно знала, что именно в нем увижу.

— Тебе все это приснилось? — замешкавшись, уточняю я, борясь с желанием немедленно набрать номер ее папаши и сходу высказать ему все, что думаю о параноидальных мерах его безопасности, не сработавших, когда какой-то псих ворвался в квартиру Серафимы и резал ей щеку острым ножом, пользуясь своей вседозволенностью, слабостью жертвы и тем, что постоять за нее было некому.