Юлия Амусина – Наедине (страница 50)

А в чем я была одета?

— Нет! — я широко распахиваю глаза, бессмысленным взглядом уткнувшись в темный потолок, какое-то время безуспешно пытаюсь восстановить дыхание после очередного кошмарного сна, и вдруг понимаю, что страх с возвращением в реальность никуда не делся. Напротив, с каждой секундой приступ тяжелой тревоги усиливается, мне становится все страшнее, и вот уже кажется, будто я не одна в своей одинокой квартире. И тот страшный человек непостижимым образом перенес невозможное путешествие из моих снов в осмысленную реальность. Я закрываю глаза, кусаю изнутри щеку, убеждая себя мысленно, что все хорошо, и у меня нет никаких причин для тревоги. Дверь, как обычно, заперта на все многочисленные замки, а если бы кто-то решил проникнуть ко мне через окно, я б непременно услышала… Все в порядке. Я просто крепче закрою глаза, перевернусь на другой бок, натяну одеяло повыше и снова засну.

— Я люблю тебя, — говорит мне человек без лица, ласково сжимая мою ладонь в своей, обтянутой черной перчаткой, неприятно холодной на ощупь. — Ты ведь знаешь об этом, правда?

Мотаю головой наподобие заклинившего китайского болванчика, и он решительно хватает меня за плечо, удерживая на одном месте:

— Я люблю тебя, — повторяет куда настойчивее, злясь от того, что я никак не хочу его слушать. Вот почему я даже не пытаюсь делать вид, будто меня интересуют его глупые слова. Но я хочу выбраться отсюда. Черт, в самом деле, очень хочу.

И я послушно застываю в одном положении, опрометчиво глядя в черные клоунские глаза, нарисованные на белоснежном гриме, надежно скрывающем от меня его настоящее лицо.

— Возможно, ты забудешь обо мне, как только вернешься обратно в свою жизнь, — говорит этот человек, опутывая меня своим пристальным взглядом, в котором мне чудится едва уловимая печаль предстоящего расставания, но я не верю тому, что этот психопат вообще способен хоть что-то чувствовать. Такие, как он, могут только симулировать чувства, в то время как на самом деле внутри них сквозит холодная пустота, не оставляющая шанса даже легкой эмпатии.

Я снова мотаю головой, отводя взгляд от жуткого лица.

— Ты должна была понять, что отныне мы связаны друг с другом невидимой цепью, — говорит он, с нежностью проводя ладонью по моей щеке. — Моя девочка… Моя красавица… Я всегда буду рядом с тобой, что бы ни произошло с нами дальше, слышишь? Я всегда буду любить тебя, — он берет непродолжительную паузу, с дотошливостью вглядываясь в мое лицо. — Ты всегда будешь помнить о том, кому ты принадлежишь, Принцесса. А чтобы кто-либо из тех, к кому ты так хочешь вернуться, не размыл твою память своими фальшивыми заверениями в обратном, я оставлю тебе подарок, который всегда будет напоминать тебе обо мне.

С этими словами он вытаскивает изящный охотничий нож, и, ловко подкинув его в ладони, приставляет острое лезвие к нижней части моей щеки. Все во мне обрывается в неизбежном понимании реальности этой угрозы. Я завороженно таращусь на его руку, одно неосторожное движение которой может положить конец моей былой красоте, и судорожно сглатываю образовавшийся в горле ком.

— Не нужно, — шепчу почти беззвучно, едва шевеля губами от бесконтрольного страха. Машинально провожу языком по пересохшим губам. — Пожалуйста…

— Больно будет недолго, — уверяет жуткий клоун, едва ощутимо вдавливая острие в тонкую кожу. — Шрам не сделает тебя уродливой, Принцесса, но и не исчезнет насовсем. Зато так я могу быть уверен в том, что ты никогда обо мне не забудешь. В этом мире все так шатко, а я хочу знать, что не одинок. Каждый раз, когда ты будешь смотреться в зеркало, я незримо буду присутствовать рядом с тобой. А если даже этого тебе вдруг покажется мало, и ты все-таки дашь посторонним людям запудрить себе мозги, подставишь под сомнение мое существование, то я приду на помощь и вновь напомню тебе о себе. Запомни, Принцесса. Когда твой шрам вновь закровоточит, это будет означать, что я вернулся за тобой.

— Нет… — по моим щекам текут теплые слезы. Свободной рукой он хватает меня за затылок, фиксируя мою голову в одном положении, и, глядя мне прямо в глаза, в который раз сообщает:

— Я люблю тебя, — прежде чем его лезвие безжалостно распарывает мою щеку, параллельно оставляя глубокий рубец на искореженной душе.

— Нет, нет, нет!

Я подскакиваю на скомканной постели вся в слезах, трясусь, как в сильнейшем ознобе, закрываю лицо обеими ладонями, содрогаясь в беззвучных рыданиях, а когда отнимаю руки, первым делом замечаю яркий свет, льющийся в комнату сквозь незавешенное окно и распахнутую настежь балконную дверь. Дневной свет. И вазу, наполненную вызывающе роскошными красными розами. Я превращаюсь в неподвижную статую, в то время как мозг стихийно выдает одну за другой бессвязные мысли. После того, как Мишка ушел, я по привычке совершила ежедневный ритуал безопасности. Я закрывала дверь. Я задергивала шторы на окнах. Я просыпалась в самом разгаре беспокойных сновидений, и…

Мой взгляд, сканирующий каждый угол небольшой комнаты и все потенциально опасные места вроде шкафа или дверного проема в ванную, внезапно падает на выпачканные чем-то красным ладони, и я, смутно осознавая, что именно это может означать, дрожащими пальцами касаюсь щеки в том месте, где когда-то прошлось лезвие этого неизвестного ублюдка в клоунском гриме. И вскрикиваю резко, чувствуя боль вновь открывшейся старой раны, потревоженной грубым касанием. В ту же секунду моя голова взрывается от забывшихся, и лишь теперь вырвавшихся из архива памяти слов:

Когда твой шрам вновь закровоточит, это будет означать, что я вернулся за тобой.

Глава 22. КОГДА СЕРОЕ СТАНОВИТСЯ ЧЕРНЫМ

Миха

Монотонный голос отца служит мне успокаивающим фоном, от которого меня еще больше клонит в сон. Лишь легкая вибрация телефона попеременно возвращает меня в реальность, оповещая о входящем звонке, но я мало того, что не беру трубку, я даже не смотрю на дисплей. Сейчас это чревато. Сидя по другую сторону отцовского рабочего стола, подперев ладонью щеку, я самым бесстыдным образом клюю носом, ощущая себя провинившимся старшеклассником, чей список «подвигов» настолько огромен, что отцу порой требуется передышка перед озвучиванием очередного пункта. Алексей Петрович стоит ко мне полубоком, даже не подозревая о том, что большую часть его пылкого монолога я пропустил. Чертовых несколько бессонных ночей сделали из меня человека, способного спать с открытыми глазами в любом месте и любом положении, даже под риском получить нагоняй в случае разоблачения.

— … Больше ничего не контролирую. Я даже не знаю, что происходит в моей семье, потому что вижу своих детей раз в неделю, и то в самом лучшем случае, когда кто-то из них вдруг вспоминает о существовании отца и том, что он может волноваться…

— Хочешь, я перееду к тебе на ПМЖ? — лениво предлагаю я чисто из желания поддержать наш семейный разговор, суть которого позабыл добрых полчаса назад.

— Думаешь, я шутить тебя сюда позвал? — он взмахивает руками и вновь заводит долгую-долгую речь, по первым двум фразочкам из которой я делаю выводы и с облегчением возвращаюсь к своему прерванному занятию.

Меня сейчас вырубит прямо на этом неудобном стуле, и даже назойливая вибрация телефона уже не подействует. Спать. Не помню, когда я спал в последний раз. А рабочий день только в самом разгаре, и сачковать, ссылаясь на травмированную руку, уже не получится. Это никого не впечатлит.

Сквозь бесконечное бормотание отца, разбавляемое ленивыми мыслями о неминуемости трудового процесса, я вдруг разбираю целый вопрос:

— Катя что, ушла из дома? — и даже перевожу взгляд на застывшего в ожидании ответа отца.

— Да ладно? — вспоминаю свое мимолетное посещение квартиры ранним утром, пытаясь сообразить, были ли там какие-нибудь изменения, способные натолкнуть на мысль о том, ночевала ли у меня сестрица, и озадаченно тру щеку. Не знаю. Она могла как быть там, так и не быть. Немного от меня все-таки толку.

— Поговори с ней, — просит отец. — Боюсь, со мной общаться она не станет. После той ссоры, когда я наговорил ей всякого, она ни разу мне не позвонила и не ответила ни на один мой звонок. Я больше не знаю, как вести себя с ней… — он искоса посматривает на меня и поправляется. — С вами обоими.

Да, это точно. После того, как мамы не стало, в нашей семье наступила черная полоса отчуждения, которую при желании можно было бы раскрасить в светлый цвет, если б все мы прикладывали к этому хоть каплю усилий. Но нет. Нам оказалось легче существовать поодиночке, старательно делая вид, что на самом деле все хорошо, и мы прекрасно ладим друг с другом.

— Ладно, скажу ей, чтобы выметалась из моей квартиры и топала домой, — согласно киваю я, намеренно не давая отцу вовлечь себя в разговор посерьезнее. Поняв, что смутная опасность миновала, Алексей Петрович с заметным облегчением отворачивается к окну. В моем кармане снова вибрирует мобильник, и на сей раз я, поколебавшись, вытаскиваю его на свет. Вопреки ожиданиям увидеть на дисплее номер отца Серафимы, жаждущего общения со мной больше, чем мой собственный отец, убеждаюсь в том, что все это время мне названивал Сашка.

— Что там? — поворачивается ко мне Алексей Петрович, давая понять свое крайнее недовольство тем, что я лишаю его своего внимания. Вместо ответа я принимаюсь набирать Саню, точно зная, что он не стал бы обрывать мой телефон без веской причины, особенно когда я на поклоне у самого Алексея Петровича, что автоматически не означало ничего хорошего. Но не успеваю даже приложить трубку к уху, так как в этот момент дверь в кабинет отца распахивается настежь, являя собой взбудораженного Медведя в белой рабочей форме. Я приподнимаюсь на месте, а Сашка уже ревет с порога: