Юлия Амусина – Наедине (страница 34)

Несмотря на то, что она сама всячески меня провоцировала, вроде как проверяя на наличие второго дна, я не был уверен, что правильно понимаю ее странные выходки. И все же намеренно потащился за ней следом, догадываясь, что вряд ли это может обернуться чем-то хорошим. Но мне по большему счету было плевать, и, кажется, ей тоже. Что-то происходило вне зависимости от наших желаний, и думаю, в тот момент мы оба так или иначе это ощущали.

Мне казалось, я знаю ее большую часть своей жизни. Между нами не было абсолютно ничего общего ровно до той секунды, как я, заплутав, случайно увидел ее в Клубе Почитателей тлена, а вскоре моя рука попала под лезвие ее ножа. Та история вышла короткой, но впечатляющей, хотя и отложилась в памяти неровными кровавыми штрихами, нарастающей болью и полнейшим непринятием. Впоследствии я все никак не мог понять, для чего мне вообще нужно было столкнуться с ней в тот глухой вечер, с какой стати ее опасливые взгляды оказали на меня эффект красной тряпки, задвинув способность соображать здраво, и почему даже по прошествии времени она никак не желает убраться вон из моей головы. Более того, мыслей о ней становится все больше и больше. Я даже пытался найти ответы, намеренно вытравливал ее образ из памяти, сжигал, как вредный вирус, но в конечном итоге вдруг оказалось, что до встречи с Серафимой я словно проигрывал чужую, никогда по настоящему не принадлежавшую мне роль. От безнадежной скуки смотрел пленку с записанным на ней фильмом про неудачника, для которого смысл жизни скрывался в отдельных, не связанных друг с другом моментах. Зато теперь, когда я доподлинно знаю о том, что могу в любой момент прийти в Клуб Почитателей Тлена и увидеть там Серафиму, а она не только знает меня в лицо, но и все чаще называет меня по имени, все наконец-то становится на свои места.

Во всяком случае, так было, пока я не наткнулся на эту злополучную корзину, давшую нехилый толчок моей буйной фантазии.

Весь предшествующий этому раннему утру день, а потом и стихийно протекающий вечер, я думал о Серафиме и всех тех занимательных вещах, что успел узнать о ней из сжатого пересказа ее родителей. Как ни пытался переключиться на что-то иное, заняться, наконец, делом, мысли то и дело возвращались к ней, ее странной жизни, заключенной в тесном пространстве своеобразной зоны комфорта, которая ни черта таковой не являлась. Я злился; на себя, за то, что до сих пор продолжаю обо всем этом думать, на ее невменяемых родителей, решивших разыграть жесткое реалити-шоу со своей дочерью в главной роли. На Сашку, который весь день напролет вертелся где-нибудь поблизости, не оставляя надежды докопаться до моего сознания, дрейфующего где-то неподалеку от Клуба Почитателей Тлена. На отца, которому вдруг вздумалось мириться с Катериной при моем непосредственном участии…

Да, вот на что я должен был обратить куда более пристальное внимание. С Катькой происходило что-то странное. Я видел это, чувствовал, даже делал вялые попытки с ней поговорить, но на все мои расспросы сестрица только огрызалась и посылала меня ко всем чертям, ни в какую не желая идти на контакт.

В конце концов, я сделал то же самое, хотя это и шло в разрез с моими укоренившимися представлениями об идеальном старшем брате, готовом в любой момент забыть обо всех недомолвках и в трудную минуту прийти на помощь неразумной сестрице. Но Катькины капризы окончательно пробрали меня до печенок, а она сама вызывала стойкое желание позабыть о своих принципах и-таки отвесить этому чаду парочку хороших затрещин в сугубо профилактических целях. Тормозила лишь поврежденная рука, все еще доставляющая болевые неудобства, и нежелание отправляться на поиски этого юного исчадия моей пожизненной каторги, которое могло находиться где угодно, и, конечно, упорно игнорировало все мои звонки.

Отец сообразил семейный ужин и даже пораньше ушел с работы, намереваясь закончить все приготовления к тому моменту, как все мы соберемся за столом в их квартире. О моих мнимых неприятелях он молчал, и это само по себе вызывало настороженность. В другое время я бы непременно задумался, быть может, даже сам завел разговор на эту тему, надеясь заблаговременно расставить все нужные точки по законным местам. В любое другое время, но только не теперь.

Не могу сказать, что мне это нравилось, но в моей жизни определенно наметились признаки стабильности. Даже не давая о себе знать, Серафима все время была где-то рядом, навязчивым призраком выплывая даже из случайных мыслей на какую-нибудь совершенно отвлеченную, не связанную с ней тему. Я мог вяло интересоваться у прогрессивного Сашки содержанием новой белковой диеты, которую он активно продвигал в массы, и в этот момент живо представлять себе, как Фима стоит у огромного, в пол, зеркала, и сосредоточенно подводит глаза черным цветом, собираясь на смену в свой чертов клуб. Мог оставлять Катьке очередное голосовое сообщение с гневным содержанием и требованием немедленно перезвонить, но слышать совсем другой голос, интересующийся робко, не стану ли я возражать против… И по цепной реакции вновь и вновь возвращаться в то раннее утро, словно наяву чувствовать, как Фима беззастенчиво трогает носом мою напряженную шею, почти касаясь губами натянутой кожи.

Почти…

Может, мне и не стоило ничего о ней узнавать, тогда было бы не в пример легче избавиться от назойливых образов, с методичностью атакующих мою не раз отбитую в боях голову. Если бы я понял все с первого раза, не стал рассказывать Катерине про Клуб и уж тем более вновь тащиться туда с туманными намерениями, еще и в компании сестрицы, то все наверняка бы обошлось. Но вот ведь штука — чем больше я об этом думаю, тем менее привлекательной кажется мне эта мысль.

Более того, я начинал привыкать к присутствию Серафимы в своей жизни, пусть даже незримому. Я не забивал себе голову иллюзорной чушью, точно зная, что темноволосая красавица из Клуба слишком сложная, замороченная, чокнутая, и, кажется, совершенно отмороженная. И чтобы найти к ней подход, мне придется прыгнуть выше собственной головы, раз за разом доказывая ей, что я, в общем-то, неплохой персонаж в ее истории, и мне, в отличие от всех прочих, можно доверять.

Черт знает, зачем мне вообще все это было нужно…

Я понимал. Все, что так или иначе было связано с ней, рано или поздно начинало мне нравиться. Она сама начинала мне нравиться.

— Ну, и чего тебе надо? — лениво тянет Катька, стоит мне поднести трубку к уху. Где-то на заднем фоне громко играет музыка, а звонкий женский голос с усердием выводит что-то в высшей степени зажигательное.

Я кое-как натягиваю куртку на изувеченное плечо, собираясь покинуть тренерскую, когда меня застает неожиданный звонок заимевшей совесть сестрицы, решившей отступить от негласного игнора и все же выйти на связь. Мельком оглядываюсь на застывшего у шкафчиков Сашку, неторопливо складывающего рабочий костюм, двигаю аппарат ближе к уху и интересуюсь с преувеличенным спокойствием:

— Что за бойкот, мелочь?

— О чем ты? — недовольно бурчит сестрица мне в ответ.

— Все о том же. Какого хрена с тобой происходит?

— Это все, что ты хотел мне сказать? И стоило так усердствовать, блин… — Катька заметно растягивает слова, что в сочетании с бойкими звуками на заднем фоне позволяет мне быстренько свести два и два и получить закономерную четверку.

— Подожди, может, я тебя еще удивлю, — обещаю, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться в гневный крик. Но в этом случае моя мелкая бестолочь сдрейфит и попросту сбросит звонок, а я остаток вечера буду обзывать себя придурком, изводиться гаданиями о том, когда она появится в следующий раз, и появится ли вообще.

— Говори адрес, я за тобой приеду, — говорю ей непререкаемым тоном, вполне допуская вариант, в котором Катька разозлится и все-таки сбросит вызов. Но мое обещание удивить, похоже, ее заинтересовало.

— Ладно, — тяжко вздохнув, она выдает мне название популярного среди молодежи клуба и прибавляет. — Здесь так скучно, ты не представляешь… Даже скучнее твоего занудства, Мих.

Это я пропускаю мимо ушей и говорю Катерине, что скоро приеду. Махом застегиваю куртку к самому горлу, небрежно подхватываю спортивную сумку и бью Сашку по протянутой ко мне ладони, обещая ему как-нибудь прекратить уклоняться от своих рабочих обязанностей. Он ржет, даже не пытаясь сделать вид, что мне верит.

Клуб, в котором дожидается сестрица, не слишком далеко. Я на ходу соображаю некое подобие плана, согласно которому сначала забираю Катерину из молодежного притона, куда ее занесла нелегкая, затем мы вместе едем ко мне, и уже дома я наберусь сил и терпения, чтобы молча выслушать все то, что она захочет мне рассказать. Или даже не захочет, но все равно расскажет. Я преисполнен решимости докопаться до сути. Меня порядком достали разводимые ею тайны мадридского двора, участившиеся жалобы отца, с которым мы за минувшие пару месяцев не перекинулись и половиной из того объема слов, что сказали друг другу в эти дни. Меня достало ее нежелание брать трубку, когда я пытаюсь ей дозвониться, и то, что я вообще не понимаю, чем вызваны все эти перемены в поведении моей обычно бойкой, не склонной к частой хандре сестрицы. Я подозревал, что все это может быть запоздавшими отголосками того, что какой-то неизвестный мне козел ее бросил, и теперь ждал малейшего намека на подтверждение своей версии, чтобы вмешаться, принять самое деятельное участие в этой дурацкой истории. Заранее предвкушал, как размажу щенка по стене. Катька предсказуемо обозлится, в меня тотчас полетят ее колкие стрелы, я временно стану врагом номер один, зато вытяну ее из этого чертового кокона, куда она так старательно себя загоняет. Катюха переключится с роли глубоко несчастной на роль оскорбленной, побесится, разнесет в пух и прах мою многострадальную квартиру, обязательно сломает что-нибудь ценное, после чего присмиреет, предпочтет меня великодушно простить и вновь станет самой собой. Такое уже происходило, ничего нового меня не ожидает.