Юлия Амусина – Наедине (страница 33)
Его плечо упаковано под слоями плотной одежды.
— Как твоя рана?
— Нормально, — тихий смешок. — Но если вздумаешь выйти за меня замуж, то до свадьбы точно не заживет.
— Что?..
— Шутка, — он хмурится.
— Покажи мне.
— Извини, я плохо танцую стриптиз, — он разводит руками, а мне только этого и нужно. Пользуясь тем, что его ладони больше не удерживают мои подвижные запястья, я буквально врезаюсь в него, сжимаю кулаками края футболки, чувствуя, как где-то там внутри гулко бьется его сердце, горячее, огромное, человечное, и… с тихим вздохом распрямляю пальцы, выпуская черную ткань.
Мучительный шаг обратно.
Ко мне возвращается нестабильная способность к самоконтролю.
— Прости, — шепчу едва слышно.
Он негромко смеется:
— Ты и без ножа способна испугать кого угодно.
Моя рука слегка подрагивает, когда я вожу ею по стене в поисках скрытого выключателя. Вспыхивает свет, и губительное влияние темноты окончательно иссякает. Запоздалая неловкость наваливается на меня всем своим сокрушительным весом. Я переступаю с ноги на ногу, нерешительно поднимаю глаза на Мишку, ожидая увидеть в его глазах презрительное раздражение или даже злость, но ничего этого нет и в помине. Он смотрит в мои глаза и просто улыбается. Теперь эта его извечная улыбка вовсе не кажется мне привлекательной, скорее выводит из себя. Мне кажется, именно с таким придурковатым выражением лица врачи смотрят на безнадежных пациентов психбольниц, когда те начинают проявлять легкие признаки адекватного поведения.
Мое лицо наверняка радует всеми оттенками красного.
Машинально обхватываю плечи ладонями и пытаюсь отыскать подходящие ситуации слова, а тишина между тем режет уши, отвоевывает каждый свободный сантиметр узкого пространства. В моей тесной прихожей нет места для того, чтобы можно было от нее скрыться.
Мишка считает меня сумасшедшей, теперь в этом нет никаких сомнений.
В конце концов я открываю рот, еще не зная точно, что собираюсь ему сказать, но он сам нарушает повисшую между нами тишину, разводит губы и стороны и неожиданно начинает громко и весело смеяться.
— Ты такая интересная, Сим, — он подходит ближе, оттесняя меня обратно к стене между шкафом и прикрытой входной дверью. — Это какой-то очень коварный план, да?
— План? — я машинально облизываю пересохшую нижнюю губу.
— Неужели экспромт? — делано удивляется он.
— Я не… Просто…
— А по-моему, сложновато. Хотя и не лишено фантазии, — он кладет ладонь мне на плечо, и от его прикосновения я уже сама налетаю спиной на стену позади. — Поправь, если я что-то пропущу. Значит, чем-то я тебе упорно не нравлюсь, и ты охотно мне это демонстрируешь, причем неоднократно. Ну, допустим, я дурак, и с первого раза до меня попросту не доходит. Черт с ним, опустим даже нашу милую историю с ножом, хотя она и заслуживает гораздо большего внимания. Но теперь ты открыто лапаешь меня в собственной темной прихожей… — в этом месте я вздрагиваю и спешно поднимаю на него беспомощный взгляд. — Нет, не то чтобы я против… Но как-то нечестно выходит, тебе не кажется?
Прежде чем я успеваю вставить хоть слово, он подается вперед и теперь почти шепчет в мои приоткрытые губы:
—
Меня вновь с силой впечатывает в стену. Я чувствую его теплое дыхание на своих губах, закрываю глаза и наугад тяну руку к его правому плечу. Неуверенно просовываю пальцы за отворот куртки.
Он не двигается.
Я тянусь к нему.
Он прижимает мои руки к поверхности стены и неминуемо ловит меня своим взглядом. Прямым, сосредоточенным, слишком откровенным, чтобы его можно было выносить без внутреннего содрогания и замирания сердца.
— Миш…
Он несильно зажимает мне рот, наклоняется совсем близко и теперь шепчет в свою раскрытую ладонь на моих губах:
— Не знаешь, какого это — играть по правилам?
Я прислушиваюсь к неровному стуку собственного сердца, которое наверняка решило пробить мою слабую грудную клетку и обрести свободу без узких границ.
— Не хочу по правилам, — выдавливаю спустя секунду, когда он чуть смещает ладонь с моих губ.
Он крепче прижимает мои руки, хотя, учитывая разный уровень нашей формы, я и так не смогла бы выбраться из его захвата без болезненных, совершенно мне ненужных последствий.
— А чего ты хочешь?
Я молчу, покусываю щеку с внутренней стороны. Но в чем бы он меня ни подозревал, у него самого в запасе оказывается куча разнообразных, очень действенных тактик. В ответ на мое молчание Мишка кладет другую ладонь на мою талию и нарочито медленно поглаживает пальцами ставшие чувствительными ребра под тонкой черной блузкой. Тепло становится только там, где находится его рука, в остальном меня резко бросает в жуткий, пробирающий до костей холод.
Если он сейчас отстранится, я просто замерзну.
С каждым движением его ладони все во мне замирает, обрываются последние нити надежды на возврат к чему-то до боли знакомому, иллюзорно безопасному.
Он наклоняется ко мне и носом утыкается в мои растрепанные по плечам волосы. Его теплые губы оказываются на моей шее, там, где под кожей неровно бьется тонкая чувствительная венка. Я делаю шумный вздох, когда ладонь на моих ребрах сжимается, а его раскрытые губы скользят вниз по моей шее.
— Скажи мне, чего ты хочешь?
Его пальцы устраиваются на моем подбородке, приподнимая лицо. Помимо воли мой взгляд упирается дверной проем, за которым виднеется край пушистого ковра, щедро усыпанный бессчетным количеством мелких цветочных огрызков, оставшихся от недавнего роскошного подарка без подписи.
Я широко распахиваю глаза, не в силах отвести от ковра застывшего взгляда.
Меня бросает в дрожь, когда его губы прокладывают дорожку коротких поцелуев к моим открытым в вырезе блузки ключицам и обратно.
— Я не…
С тихим стоном я вновь закрываю глаза, начинаю дрожать всем телом.
— Я уйду, если ты хочешь.
Мишка отстраняется. Внимательно вглядывается в мое лицо, ловит устремленный к проходу взгляд и, кажется, понимает все без единого слова. Он больше не рядом, не держит меня в своих руках. Быстрым шагом он идет к дверному проему, ведущему в комнату. Я безмолвно провожаю взглядом его обтянутую курткой спину, пока в комнате не вспыхивает верхний свет, и только затем, словно очнувшись от краткого ступора, спешно иду следом за Михаилом.
Я не хочу туда смотреть, но взгляд мой против воли скользит по дорожке из беспорядочных алых лепестков к самой корзине, в которой еще остались нетронутые цветы. Правда, после долгого времени без воды они уже не выглядят такими свежими и роскошными, какими были вчерашним утром. И все же картина, открывшаяся Мишкиному взору, действительно впечатляет. Я вижу это по его глазам, легкой усмешке, играющей на его искривленных губах. Хочу что-то сказать, но не могу обнаружить слов и просто молчу, позволяя ему самостоятельно анализировать все то, что он видит перед собой.
Он делает свои выводы.
Я устало прислоняюсь плечом к дверному косяку и смотрю на него в профиль, почти не мигая. Почему-то мне кажется, что он непременно все поймет и не станет выпытывать никаких объяснений, тем более, что мне нечего ему рассказать. В эти мгновения мне и в голову не приходит то, что он может неверно истолковать наличие огромной корзины в обрамлении рассыпанных по ковру лепестков. Представить все это элементом романтического вечера, а не продолжением затянувшегося кошмара.
Я смотрю на Миху с затаенной надеждой на то, что он, в отличие от меня, сумеет найти толковое объяснение этой картине, и в свою очередь поможет с этим мне самой. Но он не спешит приходить мне на помощь. Он останавливается ко мне вполоборота, странным взглядом смотрит себе под ноги и говорит негромко, каким-то совсем незнакомым мне голосом:
— Извини, я не разувался.
И я машинально опускаю глаза вниз, на свои мокрые кроссовки.
Он подходит ко мне ближе и дружески кладет ладонь на мое плечо:
— Пока.
Миха проходит мимо меня обратно к входной двери, которая захлопывается за ним с негромким стуком. И только теперь я выдыхаю. С ненавистью смотрю на злосчастную корзину и ее разбросанное содержимое, после чего иду в прихожую и только теперь последовательно запираю все свои замки. Внутри меня странная гулкая пустота, которую вряд ли возможно чем-то заполнить. Я прислоняюсь спиной к двери и просто съезжаю вниз по твердой поверхности.
Глава 13. НОЧЬ РАЗОБЛАЧАЕТ ДЕНЬ
Миха
За моей спиной отчетливо хлопает тяжелая подъездная дверь, а вместе с ней обрывается и шаткая возможность вернуться обратно в квартиру на пятом этаже, хотя я бы все равно ею не воспользовался. Вдыхаю полной грудью свежий воздух и не могу сдержать смеха, вспоминая, как меня торкнуло при виде цветочной корзины и бессчетного количества выщипанных темно-красных лепестков, разбросанных по всей комнате. Ощущения были не из приятных, что-то сродни внезапному душу из ледяной воды, но я хотя бы вернул себе способность соображать, что было вовсе не лишним. Потому что к тому моменту, как проклятая корзина встала перед моим взором непреодолимым, отрезвляющим препятствием, я мало что соображал, мой хваленый самоконтроль не справлялся с нагрузкой, трещал по швам, и надолго бы его точно не хватило.
Я чувствовал себя озабоченным извращенцем. Вместо того, чтобы в полной мере проникнуться пугающим количеством психологических заморочек в голове Серафимы и либо отступить, либо, плюнув на здравый смысл, ввязаться глубже, предложив ей свою помощь, я думал лишь о том, как бы ее поцеловать. И хотя она была так близко, что стоило только протянуть ладонь, смять ее темные волосы и наверняка узнать, какие нотки имеет вкус безумия, я все еще не мог избавиться от мысли, что любое неосторожное движение с моей стороны способно спугнуть ее. А это уже было бы совсем другое. Не то же самое. Поэтому я, сцепив зубы, стоял перед ней неподвижно, позволяя делать с собой эти странные вещи, хотя держаться, изображая фальшивую оловянную стойкость, было чертовски трудно. При всей своей внешней скованности, Серафима мастерски испытывала скудные запасы моей прочности.