Юлия Амусина – Наедине (страница 18)
— Что это? Это кровь, да? Кровь?.. Мишка, что с тобой?
— Все нормально. Давай, цепляйся за меня и пойдем отсюда.
Она вроде бы вовсе меня не слушает:
— У тебя кровь! Посмотри, у меня все ладони промокли в твоей крови, Миш! Боже мой, боже… Нужно позвонить в полицию… И папе… И в полицию…
— И в «Скорую», — подсказываю, не теряя надежды оторвать ее тощий зад от грязного пола, пусть даже одной рукой.
— И в «Скорую», конечно…
— И пожарным…
— Да, и пожа… Что? — похоже, сестрица понемногу начинает приходить в себя, хотя по выражению ее мертвенно-белого лица об этом точно не скажешь.
— Идем, говорю. Поднимайся, Катюш.
Ее вытаращенные на меня глаза медленно наполняются крупными слезами, из груди против воли вырывается короткий острый всхлип. Катька неосознанно цепляется за меня, наваливается всем своим смехотворным весом, не понимая, что не столько помогает, сколько причиняет мне боль, но я даже не думаю ее от себя отрывать. Стискиваю зубы. Терплю. Главное не допустить истерики, увести сестрицу подальше отсюда, в квартиру, а там уже можно отмазаться, придумать что-то нейтральное, без ненужных Катерине подробностей.
Я думал, что этот бесконечный день уже ничто не может испоганить еще больше, но с каждой последующей секундой понимаю, что сильно недооцениваю гребаное Провидение, так не вовремя решившее пошалить.
— Кто это был, Миш?
— Он не представился.
— А… откуда кровь? Тебе очень больно, да?
— Нет, Кать. Не больно.
— А то я не вижу! Перед кем ты тут героя собрался строить, партизан недоделанный? Лучше давай, обопрись на меня… — в этом месте я хмыкаю, так как Катька все еще болтается на моей руке, и если б я решил сейчас сделать наоборот, было бы крайне забавно. — Миш, а где рана?
— В Караганде. Ключи лучше достань, — стойко цежу я сквозь плотно сжатые зубы, легким кивком указываю Катерине на карман своей потрепанной ветровки. К моему удивлению, она без лишних разговоров четко исполняет команду, засовывает внутрь ладонь и методично обшаривает просторный карман в поисках ключей. Связка негромко позвякивает в ее руке.
— Миш, что ему было нужно?
Я уже с трудом держусь, чтобы не отправить сестрицу с ее тупыми вопросами куда подальше, отбираю у нее ключи и сам сую их в замочную скважину.
— Катюх, отвяжись от меня, ладно? Не знаю я. Ни хрена не знаю.
Оказавшись внутри, кое-как стягиваю кроссовки и бреду к ванной, предусмотрительно не стаскивая с плеч окровавленную ветровку. Если Катька увидит, что творится под ней, точно грохнется в обморок, а откачивать ее придется именно мне. У моей изнеженной сестрицы слишком хрупкая девичья психика, неподготовленная к подобному зрелищу, и мне волей-неволей приходится с этим считаться.
Я плотно закрываю за собой дверь, и только оставшись в одиночестве снимаю с себя все верхние шмотки, остаюсь лишь в джинсах. Картина, открывшаяся в зеркале над раковиной, впечатляет и удручает одновременно. Негромко чертыхнувшись, откручиваю кран и наскоро смываю кровь, расплескивая вокруг себя холодную воду и розовые кровавые брызги. С силой зажимаю рану, пытаясь унять кровотечение. Такими темпами все мои вещи постепенно перекочуют в мусоропровод, и мне придется ходить либо в тренировочном костюме, либо натянуть на себя придурочное Катькино платье, то самое, розового цвета, которое я все еще почему-то не вышвырнул из своего шкафа. Тянусь за бинтом, зубами надрываю упаковку и заматываю рану одной рукой, но без сторонней помощи выходит черт-те что. Очень скоро все вокруг меня заляпано кровью, бинт мокрый, а тошнотворный металлический запах разливается по всему помещению, вызывая усиливающуюся головную боль. Со стороны все это выглядит атмосферной декорацией к сцене бытового убийства, так что Катьке точно не стоит сюда заходить. Принесло же ее именно сегодня…
В дверь ванной летят настойчивые удары.
— Мишка, открой, я тебе помогу. — шум льющейся из крана воды вводит сестрицу в заблуждение, и она зовет громче. — Миш, слышишь? Открой дверь!
— Ну что, жив? — несколько грубо интересуюсь я, в свою очередь оценивая ее состояние. — Отцу хоть не позвонила?
Она машет головой.
— Но надо обязательно сказать ему…
— Не вздумай. Я прибью тебя, Кать.
— Но он должен знать!
— Ты меня услышала?
— Миш!..
Оставив ее вопли без внимания, я молча обхожу сестрицу и иду на кухню, по звуку шагов за спиной понимая, что Катька тащится за мной следом.
— Ладно, будь по-твоему, я ничего не расскажу папе, хотя это неправильно. Но со мной-то ты можешь поговорить? Что это был за человек? Чего он от тебя хотел?
— Кать, ты уймешься? Кошелек хотел подрезать, обычное дело. Только случайно напоролся на того, кто может дать в морду. Вот и вся история.
Катька вроде бы успокаивается, вот так сразу не находя в моей хлипкой версии откровенно белых пятен. Я намерен закрепить успех, пытаюсь переманить ее на другую тему и интересуюсь нарочито небрежным тоном:
— А ты чего притащилась? Не собиралась же, вроде.
— Да так… — она не замечает подвоха, машет рукой. — С папой поругалась. Ему позвонили из деканата и сообщили, что у меня на этой неделе куча пропусков. — Я пристально смотрю на нее, и Катька быстро начинает оправдываться, засыпаясь окончательно. — Нет, ну это неправда! Просто наша староста — феерическая идиотка, когда я прихожу на пару, она обычно уже успевает отметить тех, кто отсутствует, а потом ни в какую не хочет делать помарки в журнале.
Ее вдохновенная речь не производит нужного впечатления.
— Кать, что за дела?
Сестрица недовольно хмурит лоб, досадуя на мое нежелание ей верить, и тут же переходит в защитную позицию:
— А тебе что за дело до моих дел?
— Нормальная тема. Я отцу из-за тебя врал, получается.
Катька машет рукой:
— Ему пофиг. Если б не эта квадратная мымра из деканата, он даже не стал бы интересоваться моими делами…
— Он всегда о тебе беспокоится, дитя неразумное. — поддавливаю я, совсем устраняя тень недавних кровавых событий, в которых моей сестре пришлось выступить непосредственной участницей. Лучше пусть бесится, чем трясется от страха и поминутно интересуется моим самочувствием. — А вот то, что у кого-то до сих пор нет чувства ответственности, уже совсем другое дело. — щурюсь, задумчиво осматриваю ее тем взглядом, который может вывести из себя даже святого. — Все-таки, оторву я тебе когда-нибудь голову…
Она предсказуемо щетинится и порывисто вскакивает со стула:
— Да иди ты! Достал строить из себя заботливого старшего брата! Со своими делами разберись для начала, умник, а потом уже ко мне лезь со своими нравоучениями.
Она даже не представляет, насколько сейчас права.
— Эй, я еще не…
Договорить не успеваю; Катька раздраженно кривится и испаряется из комнаты быстрее, чем окончание фразы летит ей вслед. Зато тема о моем ранении вроде бы совсем исчерпана, и это уже можно считать за редкий плюс во всей этой идиотской ситуации. Но я все-таки ору громко:
— Коза мелкая!
Не получив ответа, угрюмо седлаю кухонный табурет. Если бы не присутствие Катьки, я б сейчас с большим удовольствием влез в содержимое бара и как следует там покопался. Подобрал бы что-нибудь дельное и очень крепкое, способное успокоить расшалившиеся нервы и вырубить мой мозг из двинувшейся реальности на долгих несколько часов. Забил бы на все и всех. В первую очередь на девчонку из Клуба и ее неизвестного мне пока дружка, который, по ходу, еще более шизанутый, чем эта размалеванная кукла, повернутая на черном цвете. Реально, забить бы сейчас…
Но я все еще какой-то там пример для своей самостоятельной, хотя и недалекой младшей сестрицы. Как бы меня ни колошматили посторонние типы в моем же подъезде, это по-прежнему неизменно. Пусть оно все катится к черту, но я не буду надираться в три рыла на глазах у Катерины, даже если очень тянет поступить именно так. Даже если сама она ничуть не стесняется заявляться ко мне в состоянии повышенной веселости, а потом пьяно виснуть на моем плече, с невиданным упорством доказывая мне, что если бы у нее был такой парень, как я, она бы утопилась в ближайшем водоеме. Или купила спортивную биту, потому что ничем иным мой череп не пробить.
Почему Серафима ничего не сказала, когда я задал вполне ясный вопрос, черт ее раздери? Боялась навредить собственному имиджу, которому и без ее стараний навредить уже в принципе невозможно? Или надеялась, что ее дружку хватит мозгов, чтобы прекратить свою дурацкую деятельность? А может, она настолько перетрусила после своей выходки, что кинулась к нему с подробным рассказом своих приключений, и этот неизвестный кретин, вместо того чтобы нанять девчонке толкового мозгоправа, принялся наводить справки обо мне, надеясь перестраховаться, чтобы в будущем я не мог принести дополнительных проблем его девице? Да я и не собирался. Отступил, и все, баста. Не тянуть же эту нелепую чушь до бесконечности, выставляя себя все большим идиотом вроде тех тугодумов, которые не понимают отказа и танком прут вперед, ломая сопротивление самым верным и действенным способом.