Юлия Амусина – Наедине (страница 19)

Зашибись. Я вроде бы не настолько лелею собственное эго, чтобы отыгрываться за свою неудачу на несговорчивой девчонке.

Почему она промолчала?..

Мысли мои плавно перетекают в иное русло, и вот я уже во всех красках представляю, что было бы, если б Катька явилась раньше меня и столкнулась с затаившимся в тени лифтов исполнителем. Мог ли он ее узнать? Или ему был дан ориентир именно на меня, не касающийся моих близких родственников? Даже если так, то теперь это может существенно перемениться. Я могу пообещать самому себе и близко не подходить к Серафиме или Клубу мрачных фриков, в котором она обитает, но где гарантия, что однажды вечером недавний тип не подстережет в темном подъезде мою сестру и не захочет переговорить уже с ней?

С пару секунд я смотрю на свои руки, непроизвольно сжавшиеся в кулаки от одного предположения, что моей сестрице может угрожать какая-то там неясная опасность, после чего порывисто вскакиваю с места и тороплюсь обратно в прихожую. Вслед мне летит встревоженное:

— Миш, ты куда?

Я наскоро просовываю руки в рукава. Есть только два возможных исхода моей ночной вылазки — я либо все разрулю, либо вернусь обратно в еще более паршивом виде, чем после стычки с исполнителем. Но в любом случае, это будет означать предельную ясность в том, что происходит без моего на то согласия, но при моем непосредственном участии, а это хорошо. Хорошо же, нет?

Черта с два какой-то двинутый тип станет вмешиваться в мою жизнь!

— Миш, подожди, я иду с тобой, — пыхтит рядом Катька, пытаясь из-под моей руки дотянуться до вешалки, на которой висит ее темно-красная куртка.

Я быстро разворачиваюсь и говорю ей как можно мягче:

— Ты остаешься здесь и ждешь, когда я вернусь. Это не обсуждается.

— Да куда ты идешь?!

Легонько касаюсь ее плеча:

— Мне нужно кое-что решить. Я скоро вернусь.

И, пока она силится выдавить из себя очередной поток несогласий с моими словами, я оказываюсь снаружи и быстро запираю дверь с этой стороны.

Катькиными ключами.

Глава 9. НЕ СТРОЙ ИЗ СЕБЯ ЖЕРТВУ

Из переписки с Лицедеем

Litcedey: Ты согласилась бы потерять все, что имеешь, ради большой и светлой любви?

Я: У меня уже есть любовь. К счастью, она не требует таких серьезных жертв.

Litcedey: Я говорю о другом. О всепоглощающем чувстве, при котором на свете существует один-единственный, только твой человек.

Я: Мы говорим об одном и том же. Я люблю и любима. Больше мне ничего не нужно

Litcedey: -

Серафима

Инстинктивно замедлив шаг, я почти вжимаю голову в плечи, когда вижу рядом с приоткрытой дверью «Клуба…» двоих незнакомых мужчин в темно-синих спецодеждах. Они неторопливо курят и с любопытством наблюдают за моим приближением, даже не думая отвести взгляды или сделать вид, будто их интересует что-то другое типа соседнего здания за моей спиной или чуть покосившегося забора, на котором Панк частенько проводит свой неисчерпаемый досуг. Под их пристальными взглядами мне хочется стать прозрачной. Я до жути, до нервных колик ненавижу свою способность незамедлительно впадать в паническое состояние при малейшем поводе или вовсе без него, но уже ничего не могу с этим поделать. Это проросло уже слишком глубоко, оно в сотни, тысячи раз сильнее меня, планомерно захватывает территорию, неумолимо побеждает и уже не поддается никакому, даже малейшему контролю. Стискивает, поддавливает изнутри, заставляя меня бросить сопротивление и сдаться наступающей по пятам панике.

Между лопаток проносится ощутимый холодок. Ноги наливаются свинцом при каждом следующем шаге, и вот мне уже вовсе не хочется идти вперед. Так и подмывает смалодушничать, развернуться и со всех ног припустить в обратном направлении.

Я делаю глубокий вдох. Все нормально. Эти ребята просто курят и от скуки таращатся по сторонам. А так как таращиться им тут, в окружении серых многоэтажек, особо некуда, но смотреть все равно куда-то нужно, они выбрали для себя первую попавшуюся в поле зрения цель. Меня.

Так, убеждая себя в том, что ничего плохого вовсе не происходит, я оказываюсь в нескольких шагах от неизвестно откуда появившихся работяг. Мои ноги подозрительно напоминают кашицу и чуть ли не отказываются двигаться. Тем не менее я почти смогла, почти победила, почти добралась до своей цели, ведь остается лишь самая малость — перешагнуть через порог и очутиться внутри клуба — как вдруг одному из мужчин приходит охота меня окликнуть:

— Эй, девушка! Если вы в образе Смерти, снизошедшей до нас, жалких грешников, то я позволю вам поглотить мою душу и даже не буду пытаться выторговать пару годков жизни.

Я вновь ощущаю, как страх медленно, почти незаметно подступает ближе к моему горлу. Спокойно.

Мужчины заливаются неприятным хохотом, поощряющим тупую, абсолютно не смешную шуточку относительно моего внешнего вида. Сколько я их уже слышала, глупых, однотипных и плоских, как вылизанная Панком блестящая миска из-под рыбы?

— Так как? За кем из нас вы явились, госпожа? — чуть отсмеявшись, продолжает кривляться все тот же работяга. — За ним? Или все же за мной?

Он приосанивается, тем самым подстегивая меня сделать правильный выбор между собой и своим недалеким товарищем. Я не могу обнаружить в себе остатки оптимизма и поддержать скудное чувство юмора, или напротив, честно и без обиняков сообщить, что оба варианта откровенное г**но. Без особого успеха пытаюсь выбраться из ступора, мешающего произнести даже пару связных слов, как вдруг из-за двери «Клуба…» появляется Никита, который быстро оценивает ситуацию, все понимает и тут же приходит мне на помощь:

— Что вы до сих пор тут делаете, ребята? Думаете, как сгрести еще больше бабок? Проваливайте, вам уже заплатили сполна.

Я только и успеваю, что переводить взгляд с парочки работяг на своего насупленного приятеля, к которому испытываю огромный прилив благодарности за то, что он всегда появляется вовремя, всегда придет на помощь и не будет дожидаться, пока его об этом попросят.

— Потише, парень, не бузи, — лениво тянет «шутник», небрежно стряхивая пепел с кончика вонючей сигареты. — Щас докурим, и поедем. Или что, у вас тут какое-то особое место? Простым смертным даже постоять нельзя?

Под вновь раздавшийся грохот смеха Никита молча окатывает его ледяным взглядом, шире распахивает дверь и говорит мне:

— Пошли, Стевич только что о тебе вспоминал.

Дважды повторять мне не нужно. Я тут же сдвигаюсь с места и проворно скрываюсь внутри небольшого холла, подальше от чужих глаз и раздражающих шуток.

— Кто это, Никит?

Ответить он не успевает.

— Фимка! — выглянувший из пустого зала Стевич приветственно машет мне огромной ручищей. Он выглядит, как обычно; разве что чуть более утомленным, хотя наш рабочий «день» еще даже не начинался. На нем черная футболка навыпуск, украшенная ярким принтом, шнурованные кожаные брюки и высокие ботинки на толстой подошве.

Теперь, когда наш всесильный Стевич находится в непосредственной близости, я повторяю свой вопрос с большей уверенностью.

— Какие-то поганцы раздолбали камнем окно в подсобке, — объясняет Стевич, совсем чуть-чуть опередив раскрывшего было рот Никиту. — Скорее всего, метили в Панка, уроды… Грохот был адский, но пока я выбежал, их, как водится, след простыл. Стрясти убыток не с кого… Пришлось вызывать этих, — он кивает в сторону выхода, и, судя по хмурому выражению лица, прокручивает в голове все свои незапланированные траты. Сурово поджимает губы. — Да хрен с ним со всем… Вставили новое стекло, и ладно. Провозились только полдня, все нервы к чертям собачьим вымотали…

Мы с Никитой синхронно киваем головами, охотно разделяя негодование нашего великого и непревзойденного гуру.

— Так что стоите-то? — внезапно спохватывается Стевич. — Давайте, за работу, сколько можно филонить?! Открываемся скоро, сейчас и Гошка подойдет уже, а как тут открываться, если эти болваны все своими ботинками заляпали? Говорил же им — не таскайте грязь по залу! Фимка!

— Уже занимаюсь!

— Молодца. Никитос, двигай к бару и быстренько сообрази мне чего-нибудь… вдохновляющего, а то я что-то не в той форме.

Улыбнувшись, я разворачиваюсь и иду к подсобке по виднеющимся на полу витиеватым темным следам рабочих ботинок. От недавней тревоги не осталось даже легкого напоминания, все заботы отступили за железную дверь «Клуба…» и хотя бы на какое-то время перестали иметь значение. О неловком эпизоде с рабочими я больше не вспоминаю, хотя в процессе мытья полов мне на ум приходят несколько крепких слов в их адрес. Но думать о рабочих как-то глупо, совсем неинтересно, и постепенно я возвращаюсь к своему сегодняшнему походу в спортивный клуб «Олимп» и последующему разговору с Михаилом. С Михой, как он представился, сообразив, что со мной нет смысла разводить никому ненужные церемонии. Но я все равно бы не смогла так его называть. Я бы никак не смогла его называть, потому что он…

Странный? Не страннее меня самой.

Чужой? Да, пожалуй.

Страшный? Вовсе нет. Когда улыбается, напротив, он очень милый и…

Какой? Какой он?

Швабра так сильно вжимается в грязный пол, что на нем тут же образуется лужица, которую я, словно очнувшись, тотчас промокаю ворсистой щеткой-насадкой.

Я так растерялась перед входом в этот их спортивный комплекс, что даже не сразу поверила собственной удаче, когда увидела Михаила возле кофейного автомата, чуть дальше от зловещего ресепшн, куда мне так не хотелось идти и глупо лепетать что-то заранее заготовленное… Вылетевшее из головы почти сразу, как только я толкнула от себя стеклянную дверь и заметила Миху в компании какой-то вертлявой особы с длинным рыжим хвостом на затылке. Он стоял, чуть склонив набок вихрастую голову, подносил к губам бумажный стаканчик с кофе и, безусловно, очень внимательно слушал все, что говорила ему та девица. Как назло, по сторонам он не смотрел, полностью сосредоточившись на общении с рыжеволосой. Мне оставалось лишь стоять на одном месте и маяться, не зная, следует ли подойти к ним и прервать чужой разговор, или все же лучше подождать, пока они наболтаются вдоволь. С одной стороны, мне очень хотелось вмешаться, но с другой… Я представляла, как они — Миха и рыжеволосая — оборачиваются в мою сторону, дружно таращатся на меня с явным ожиданием продолжения, и мне придется что-то такое им говорить…