Примерно на этом месте меня стопорило.
Я и без того чувствовала себя, как на иголках. Это залитое светом местечко выворачивало меня наизнанку, крутило жилы, высасывало из меня жалкие крохи дефицитных сил, упорно, слой за слоем сдирало защитный панцирь с треснувшего самообладания. Здесь были люди, кто-то просто спешил мимо, кто-то, напротив, задерживал на мне любопытный взгляд, или вообще невозмутимо рассматривал, как скучающие девицы в униформах за пустующей прямоугольной стойкой.
Несмотря на внутренние увещевания держать себя в руках, как и подобает в обычном мире, я заметно нервничала и, наверное, раз сто успела пожалеть о своем решении сюда прийти. Мялась возле кадки с фикусами, и со стороны, должно быть, выглядела неописуемо глупо. Нужно было что-то делать, а не стоять столбом в ожидании неизвестно чего. Мысленно обозвав себя дурой, я уже совсем было собралась подойти к болтающей парочке, но в этот момент Михаил повернулся, взгляды наши пересеклись, и он сам пошел ко мне, предварительно не отказав себе в удовольствии перемыть мне кости в компании своей рыжеволосой подружки. Я видела, как она на меня смотрела, а потом что-то негромко говорила ему, и он невозмутимо отвечал ей, и тоже не отводил от меня внимательных глаз.
Он совершенно точно видел, что это выводит меня из себя.
Меня поразило, что он оказался так близко. Вроде бы я следила за тем, как он неторопливо приближается ко мне, даже шагнула ему навстречу, как вдруг обнаружила его прямо перед собой, на таком тесном расстоянии, что мне немедленно захотелось отскочить назад, отвоевать себе хоть немного свободного от него пространства. И тем самым навлечь еще больше подозрений относительно моего душевного здоровья. По каким-то неведомым причинам мне очень не хотелось, чтобы Михаил считал меня сумасшедшей. Я стояла напротив него, теребила лямку рюкзака, вроде бы скрадывая нервозность, но на деле волнуясь все сильнее, и лихорадочно пыталась вызвать из памяти хотя бы одну из заготовленных дома фраз. Было чертовски трудно сосредоточиться. Ему даже пришлось меня поторопить, потому что пауза затянулась, а я чувствовала себя дура-дурой и тайно мечтала оказаться где-нибудь подальше отсюда.
В его взгляде мне чудилась подозрительная брезгливость. Он как будто колебался, не зная, что вообще со мной делать — обойти и отправиться дальше по своим делам, или все же задержаться на пару лишних секунд и кинуть спасательный круг. Он выбрал второе.
Почти наверняка решил, что я совсем чокнутая.
Хотя этого-то он как раз и не скрывал.
Меня здорово смутил его костюм — тонкая белая куртка, запахивающаяся на груди и подвязанная широким поясом, и такие же штаны, свободные, не стесняющие движений. И спортивная форма, и белый цвет были ему удивительно к лицу. Я разглядывала парня, даже не сразу сообразив, что мой интерес слишком бросается в глаза и может быть истолкован как-то неправильно. Этот Миха чем-то неуловимо сильно отличался от того, в компании которого я, как прожженный заметатель следов, отмывала стены клубной подсобки от ярких пятен крови. Этот казался намного взрослее, серьезнее, сильнее, в то время как тот производил впечатление не слишком толкового человека, праздно шатающегося по сомнительным местам в поисках приключений, и которому ничего не стоит ввязаться в авантюру только для того, чтобы «встряхнуть» обыденный вечер.
Этот в два счета уложил бы меня на лопатки и придавил для верности, так, чтобы я больше и пискнуть в его сторону не смела, не то что кидаться, легкомысленно размахивая ножом. А тот всего лишь разоружил, беззлобно посетовал на скудность моего соображения, а потом и вовсе зачем-то помог мне ликвидировать все последствия моего чудовищного проступка, действуя очень просто и невозмутимо. Как будто так и было нужно.
Но все же и этот, и тот, такие разные и непохожие друг на друга, скрывались под личиной одного-единственного человека, приятного темноволосого парня, о котором я не знала совсем ничего. В моем представлении он был простым, хотя и не слишком понятным, с широкой улыбкой, способной переворачивать огромный ком в моей груди, и запахом, точно таким же, какой все еще хранит приватизированная мною черная водолазка. Нет, я так и не выбросила ее в мусорное ведро. Не покромсала ножницами на несколько мелких частей. Не сожгла. Не желая прислушаться к доводам разума, запихнула вещь в самый низ шкафа, где зачем-то хранила пустые коробки из-под обуви, и посоветовала себе идти не в спортивный клуб, а внять совету многих бывших знакомых и двигать прямиком на поклон к доброму дьяволу в белом халате.
Скольких это могло бы осчастливить?
Кто-то позади вдруг трогает мой локоть, вырывая меня из череды отстраненных мыслей. Резко обернувшись, вижу рядом с собой смущенно улыбающуюся Симону.
— Привет.
— Привет, — я едва заметно приподнимаю уголки губ в ответ на ее улыбку и замечаю. — Давно тебя не было.
— Да, я встречалась с друзьями… Старыми, еще со школы. Они были тут проездом и заезжали ко мне на пару дней.
Симона появилась в «Клубе…» спустя какое-то время после того, как я открыла для себя это место. Маленькая, очень щуплая, с болезненными кругами под впалыми глазами и длинными волосами со светлым фиолетовым отливом, она приходила сюда в одиночестве и неизменно выбирала свободное место с самого края. Обычно она мотала головой по сторонам, и только убедившись, что никому из окружающих нет до нее дела, запрокидывала голову на мягкую спинку дивана, расслаблялась и улетала куда-то в одной ей знакомый мир, не имеющий с реальностью ничего общего. Огромные звуковые колонки низвергали в рефлексирующий зал бешеные потоки громкой музыки, под звуки которой черты ее напряженного лица распрямлялись, делались мягче. Визуально она словно теряла несколько лет, становясь похожей на утомленную девчонку-подростка, верх неприятностей для которой может быть взбучка от завуча или неуд по школьному предмету. Я даже затруднялась приблизительно назвать ее настоящий возраст. С такой неброской внешностью Моне могло быть как двадцать, так и двадцать пять, и даже тридцать. Про себя я отметила ее многоликость. Но обратила на нее внимание не только из-за этого.
Мой отец, всегда олицетворяющий собой пример выдержки, хладнокровия и непоколебимой стойкости духа, когда-то с презрением заметил, что все неудачники неумолимо тянутся друг к другу, будто бы на невидимом, интуитивном уровне чувствуя «своего» по касте отбросов. Наверняка он был прав. Я быстро выделила Мону среди наших посетителей, хотя она усиленно пыталась стать невидимкой, раствориться, исчезнуть с чужих глаз. Должно быть, нас объединяло родство душ, вызванное похожими катаклизмами, в разные промежутки времени сотрясшими наши жизни. И имя. Когда я впервые узнала, как ее зовут, то даже не поверила поначалу, настолько это было странно и даже в какой-то степени фантастично.
Симона.
Есть в этом какая-то горькая ирония.
Я не могу назвать ее своей подругой, хотя и знаю о ней гораздо больше, чем кто-либо из ее близких знакомых. Однажды она сама выбрала меня в качестве благодарного слушателя, хотя я вовсе не хотела быть посвященной в ее историю, и поначалу даже не особо вслушивалась в то, что она мне говорила. Но девчонка выглядела такой потерянной и несчастной, что я просто не смогла от нее отмахнуться.
А потом стало слишком поздно.
Меня не смутила ее откровенность, тем более, что выложила она все далеко не сразу. Здесь часто можно услышать обрывки чужих разговоров, и не все они несут в себе позитив. Люди делятся своими переживаниями, благоразумно не раскрывая перед случайными собеседниками полной правды, и им становится легче. Так что в этом смысле желание Моны кому-то раскрыться меня не особенно удивило. Поразило другое — ее история каким-то невероятным образом перекликалась с моей собственной, как той, которая мучает меня по ночам в образе жутких сновидений, так и той, которую я знаю только с чужих слов. Эти две истории раздваиваются лишь в моей голове — побочное действие глубокого шока. Я верю, что, стоит мне поднапрячься и отодвинуть в сторону мешающие страхи, я обязательно смогу со всем разобраться и понять, что же со мной случилось на самом деле. Но пока у меня ничего не выходит.
Ночные кошмары и чужие рассказы — все, что у меня есть, но этого так ничтожно мало для установления истины…
Конечно, Симона не могла ничего знать о том, что со мной произошло, она просто пересказывала мучавшие ее саму события, вроде бы вовсе не замечая, как переменилось мое лицо. И то она как-то обходилась полутонами, намеками, которые, впрочем, не мешали мне увидеть полную картину ее глазами. Вся суть сводилась к тому, что на одной из веселых вечеринок, устроенных ее давними друзьями, Мона перебрала лишнего и, решив немного освежиться, вышла на улицу, где и пересеклась с тем парнем. Он появился будто бы из ниоткуда, длинная темная тень, отделившаяся от угла двухэтажного частного дома. Он заговорил с ней, и она, не уловив угрозы с его стороны, вроде бы что-то ему отвечала, когда незнакомец молниеносно приблизился, и почти сразу Мона почувствовала легкий укол выше локтя. Она даже ничего не успела сообразить, когда ноги вдруг стали ватными, и она буквально сползла на руки незнакомому парню, отключившись почти моментально. Очнулась неизвестно где, одетая в узкое красное платье, которое, по ее словам, напугало Мону больше, чем абсолютная тишина и незнакомая обстановка вокруг. Длинное и очень яркое, плотно облегающее тело второй кожей, оно резко контрастировало с темным, скудно обставленным помещением, в котором она очутилась.
