Юлий Цезарь – ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ. Краткий курс древесной акробатики для лиц, принимающих решения (страница 3)

— Всего лишь за два часа. Поздравляю, — она впервые за всё время улыбнулась, и в этой улыбке было что-то человеческое. — Обычно все сидят по четыре. Вы талант.

— Спасибо, — сказал я, чувствуя, как от перенапряжения начинает болеть каждая извилина. — Это не я талант. Это дерево низкое попалось.

— Какое дерево? — не поняла секретарша.

Я не ответил. Я шёл по коридору, сжимая в руках подписанную папку, и думал о том, что впереди — показательные испытания. На плацу. Перед всем штабом. И если дрон хоть на секунду зависнет, хоть на пиксель собьётся картинка, хоть на градус отклонится от курса — я не просто пойду в культурно-массовый сектор. Я стану главным клоуном этого цирка.

А враг... враг тем временем не ждал. Враг не лез ни на какие деревья. Враг покупал дроны оптом, пачками, контейнерами, и запускал их тысячами, потому что вражеский генерал, в отличие от нашего, не спрашивал про голубей, Ваню и пальчиковые батарейки со склада номер четырнадцать.

Вражеский генерал не был долболобом.

И это была, пожалуй, самая страшная мысль за весь день.

Интерлюдия

Размышления автора над кружкой остывшего чая

Пока Звягин идёт по коридору, я, автор, сижу на кухне и думаю: а ведь это только первая глава. Только первый акт трагикомедии под названием «Отечественная оборонка». Впереди ещё одиннадцать глав, каждая страшнее предыдущей. Впереди — испытания на плацу, где дрон откажется лететь, потому что в техзадании, утверждённом Великим, будет написано «окрасить в цвет хаки для маскировки от голубей». Впереди — визит в четвёртый отдел, где будут согласовывать закупку батареек со склада номер четырнадцать. Впереди — совещание межведомственной комиссии по внедрению инноваций, которое закончится пьянкой и решением ничего не внедрять, потому что «и без того хорошо сидим».

Но это будет потом. А пока я допиваю чай и записываю в блокнот: «Глава вторая. Показательные выступления, или Как дрон влюбился в голубку и улетел в закат». И пусть кто-нибудь скажет, что это неправда. Пусть кто-нибудь скажет, что такого не бывает. Я отвечу: бывает. Хуже. Гораздо хуже. Потому что за каждой написанной мною строкой стоит реальный опыт реальных людей, которые годами бьются головой о стену абсурда, и стена эта не из бетона — она из дубовых голов, золотых погон и пластилиновых макетов.

Гремит посуда на кухне. За окном темнеет. Где-то там, в параллельной вселенной, враг покупает дроны. А здесь, у нас, Великий подписывает рапорт и требует показать, как птичка летает и плачет ли враг.

И враг плачет, да. Только не от наших дронов. А от смеха.

ГЛАВА 2

Показательные выступления, или Как дрон влюбился в голубку и улетел в закат

В которой автор проводит демонстрацию, штаб познаёт небесную механику, а голубь становится секретным агентом.

Плац — это святое. Плац — это душа армии, её выбритый до синевы затылок, её выглаженный утюгом подворотничок. Всякое мероприятие на плацу автоматически повышает свой статус до уровня «историческое». Когда рядовой чистит картошку на кухне — это быт. Когда он чистит картошку на плацу — это военно-прикладное искусство с элементами рукопашного боя против корнеплода.

Поэтому, когда мне сообщили, что показательные испытания дрона пройдут на плацу в присутствии всего штаба, я понял: это не просто демонстрация. Это театр. Это гладиаторская арена, где мой маленький квадрокоптер будет биться не с вражескими средствами РЭБ, а с кое-чем пострашнее — с коллективным разумом отечественного генералитета, собранным в одном месте и вооружённым скепсисом, невежеством и правом вето.

Готовиться я начал за трое суток. За это время я успел:

трижды объяснить начальнику тыла, что дрону не нужен вещмешок;

дважды предотвратить попытку связистов прикрутить к дрону полевой телефонный кабель «для надёжности»;

один раз отбить дрон у начпрода, который хотел использовать его для разбрасывания листовок «Враг не пройдёт» над позициями условного противника;

и бесчисленное количество раз ответить на вопрос «а он правда сам летает или там внутри сидит очень маленький лётчик?»

Последний вопрос, кстати, задал полковник Хоботов — начальник оперативного отдела, человек с лицом печального бульдога и интеллектом, который я бы оценил как «пограничный с растительным». Когда я сказал, что лётчика внутри нет, Хоботов обиделся. Он считал, что лётчик — это единственное, что делает полёт осмысленным, потому что «кому тогда давать звезду Героя, если что?»

— Железяке? — возмущался он в курилке. — Вы представляете: «Указом президента за мужество и героизм, проявленные при выполнении задания, наградить... дрон номер семнадцать дробь два». Это что, страна советских роботов?

— Можно награждать оператора, — предложил я.

— Оператор — это кто? Кнопку нажал и чай пьёт? А Ваня, между прочим, ползёт под пулями! У него семья! Ему медаль нужна! А оператору что дать? Грамоту за усидчивость?

Спорить с Хоботовым было бесполезно. У него было три аргумента на все случаи жизни:

Дед воевал.

Традиции.

«Не умничай».

Любая дискуссия с ним заканчивалась где-то между дедом и традициями, и мой дрон в эту систему никак не вписывался, потому что у дрона не было деда, и традиций он не чтил, а просто летал, снимал и вызывал у Хоботова экзистенциальный ужас.

Но я отвлёкся. Плац. Утро. Солнце.

Штаб выстроился вдоль кромки плаца, как вороньё на проводах. Человек тридцать генералов и полковников в полной парадной форме, при всех регалиях, орденах и аксельбантах. Зрелище было величественное — если бы не выражения лиц. Выражения лиц варьировались от «меня разбудили в такую рань ради какой-то летающей фигни» до «сейчас эта хрень упадёт, и я первый скажу "я же говорил"».

Великий восседал в центре, в специально принесённом кресле, напоминающем трон. Рядом с ним стоял адъютант с биноклем и термосом. Чуть поодаль — секретарша с неизменным блокнотом, куда она записывала все гениальные высказывания начальника для будущих мемуаров. Рыбка, к сожалению, осталась в кабинете, но я чувствовал её моральную поддержку на расстоянии.

— Товарищ Звягин, — голос Великого разнёсся над плацем, как глас божий, только менее внятный, — приступайте. Только сначала объясните присутствующим, что вы тут задумали. Простым языком. Без этих ваших... как их... слов.

Я вышел в центр плаца. Дрон лежал на раскладном столике, похожий на большое механическое насекомое, которое сейчас либо опозорит меня навеки, либо станет началом новой эры. В руке у меня был пульт. В душе — холод.

— Товарищи офицеры, — начал я, стараясь говорить громко и максимально примитивно, — перед вами беспилотный летательный аппарат. Говоря простым языком — железная стрекоза с глазами. Она летает. Она смотрит. Она показывает нам картинку на вот этот экран. — Я указал на монитор, установленный рядом со столом. — С помощью этой картинки мы можем видеть врага раньше, чем он увидит нас. И, соответственно, стрелять в него точнее и быстрее. Вопрос — экономия жизней наших солдат. Ответ — вот эта штука.

По рядам пробежал тихий гул. Кажется, слово «экономия» вызвало интерес у начфина, который до этого дремал, но при упоминании денег мгновенно проснулся, как вампир при запахе крови.

— И сколько стоит эта ваша экономия? — спросил начфин, хищно прищурившись. Это был маленький, лысый, невероятно вредный человечек по фамилии Сквалыгин, который мог урезать бюджет атомного взрыва до стоимости петарды «Корсар» и ещё потребовать сдачу.

— Сто тысяч рублей за единицу, — ответил я.

— Сто тысяч! — Сквалыгин всплеснул руками. — Да вы знаете, сколько портянок можно купить на сто тысяч?!

— Много, — согласился я. — Но, товарищ полковник, дрон видит врага. Портянка — нет. Если только ею не размахивать в качестве белого флага.

По рядам пробежал смешок. Сквалыгин побагровел, но заткнулся. Один-ноль в мою пользу. Впрочем, я знал, что счёт будет недолгим.

— Приступайте к демонстрации, — скомандовал Великий.

Я взял пульт. Запустил двигатели. Дрон ожил, зажужжал, поднялся над столом, и по плацу пронёсся коллективный вздох. Тридцать генералов и полковников одновременно втянули в себя воздух, и на секунду мне показалось, что над плацем образовалось локальное разрежение атмосферы — такое, что уши заложило.

— Летит, — констатировал кто-то сзади. В голосе слышалось разочарование, словно человек искренне надеялся, что дрон взорвётся прямо на старте и проблема решится сама собой.

— Летит, — подтвердил я. — А теперь смотрите на экран.

На мониторе появилась картинка — плац сверху. Маленькие фигурки в парадной форме. Кресло Великого. Термос. Всё как на ладони.

— Вот это вы, товарищи офицеры, — сказал я. — Это вы сверху. А теперь представьте, что это не плац, а позиции врага. Вы бы хотели иметь такую картинку перед атакой?

Ответом мне было молчание. Но это было хорошее молчание. Задумчивое. Я поднял дрон выше. Картинка на экране стала шире. Плац превратился в прямоугольник, окружённый казармами и складами. Вот склад номер четырнадцать — я узнал его по характерной ржавой крыше. Вот столовая. Вот КПП.

И вот тут случилось то, чего я боялся больше всего.

На картинке, в углу экрана, появилось какое-то движение. Я прищурился. Движение приближалось. Это была птица. Голубь. Обычный сизый голубь, жирный, наглый, привыкший к тому, что на плацу его никто не трогает, потому что плац — это святое, и стрелять на плацу нельзя, даже в голубя, даже из рогатки, даже в нерабочее время.