Юлий Цезарь – ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ. Краткий курс древесной акробатики для лиц, принимающих решения (страница 2)

Я подвинул к нему папку. Он открыл её — впервые за всё время её существования — и уставился на текст с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел бы на шумерскую клинопись.

— И что здесь написано?

— Техническое обоснование, товарищ генерал. Характеристики. Тактико-техническое задание. Смета.

— Смета? — Великий мгновенно выловил из текста единственное слово, которое его по-настоящему интересовало. — Сколько?

— Сто миллионов рублей на первую партию.

— Сто миллионов? — Великий отодвинул папку так резко, будто она была заразной. — Звягин, ты в своём уме? Сто миллионов на каких-то птичек? Да у меня на эти деньги три батальона можно построить! В шеренгу!

Я снова начал карабкаться на дерево. На этот раз оно было выше, а ветки — скользкими.

— Товарищ генерал, три батальона в шеренгу — это красиво. На параде. Но враг не всегда стоит в шеренгу. Иногда он прячется. И чтобы найти, где он прячется, нам нужны глаза. А глаза в небе — это дешевле, чем глаза, выбитые осколком у трёх батальонов, которых мы послали искать врага без разведки.

— Красиво говоришь, — признал Великий. — Но дорого.

— Дорого — это когда танк с экипажем подрывается на мине, о которой мы не знали, потому что никто не посмотрел сверху. Танк стоит триста миллионов. Ваня — бесценен. Дрон стоит сто тысяч. Математика проста.

Великий замер. Слово «математика» явно было для него триггером — возможно, связанным с неприятными воспоминаниями о школьных годах.

— Не надо мне тут математику, — сказал он с лёгким раздражением. — Математика — это ты своему бухгалтеру рассказывай. Ты мне скажи: они точно летают?

— Летают.

— А падают?

— Иногда. Если глушат или сбивают.

— Ага! — Великий торжествующе поднял палец. — Значит, сбивают! Значит, сто миллионов потратим, а их посбивают, и что? Денег нет, птичек нет, враг не плачет, а смеётся!

— Товарищ генерал, — я медленно выдохнул, чтобы не начать кричать. — Давайте я приведу сравнение.

— Давай. Только простое. Без заумностей.

— Вот вы даёте солдату патроны. Он идёт в бой. Он стреляет патроны. Патроны заканчиваются. Их потратили. Это не значит, что патроны бесполезны. Он настрелял врага. Правильно?

— Ну... правильно.

— Так и дрон. Он летит. Его сбивают. Но пока он летел, он показал нам, где вражеская артиллерия. Мы её уничтожили. Дрона сбили, но он свою задачу выполнил. Это расходник. Расходный материал. Как патрон. Только умный и с камерой.

Сравнение с патроном, кажется, сработало. Великий закивал, и я почти поверил, что победа близка, как вдруг он снова нахмурился и сказал:

— А если мы поставим камеру на Ваню, он будет умным патроном с камерой?

Я закрыл лицо рукой. В этот момент я понял, что дерево, на которое я залез, имеет бесконечную высоту, а верхушка его теряется где-то в стратосфере, где уже нет кислорода, а есть только чистый, незамутнённый вакуум — очень похожий на тот, что царил в голове моего собеседника.

— Нет, — сказал я мёртвым голосом. — Ваня не умеет летать.

— А если его подбросить?

— Товарищ генерал, давайте вернёмся к вопросу о закупке.

— Да погоди ты со своей закупкой, — Великий вдруг оживился. В его глазах загорелся тот самый опасный огонёк творческой мысли, который обычно предшествовал появлению на свет очередного циркуляра «О мерах по усилению чего-нибудь путём усложнения всего». — Ты сказал, враг глушит дроны? А что если мы сделаем дрон без связи? Чтобы его нельзя было заглушить?

— Как он тогда будет передавать картинку?

— А зачем картинка? Пускай он просто летит туда, находит врага и... — Великий сделал паузу, явно подыскивая гениальное решение, — ...и возвращается. И рассказывает.

— Кто? — у меня начала дёргаться щека. — Кто рассказывает?

— Дрон. Ну, или Ваня. Ваня сидит на дроне, дрон летит, Ваня смотрит, дрон возвращается, Ваня рассказывает.

— Вы только что описали авиаразведку, товарищ генерал. Она существует с 1914 года. С тех пор мы научились передавать картинку без Вани.

— Ага! — снова этот торжествующий палец. — Значит, всё-таки научились! А говоришь — дроны нужны! Если и так есть авиаразведка — зачем нам твои стрекозы?

Я посмотрел на рыбку. Рыбка посмотрела на меня. В её глазах читалось: «Ну что, брат, допрыгался? Я тут уже третий год, и ничего, привыкла». В этот момент я дал себе слово, что если выберусь из этого кабинета живым и с подписанным рапортом, я куплю этой рыбке второй аквариум — для отдыха. Или лучше сразу свободу в ближайшем пруду.

— Авиаразведка — это самолёт, — сказал я тем же тоном, каким объяснял своему пятилетнему сыну, почему нельзя есть песок. — Самолёт большой. Самолёт громкий. Самолёт видно за сто километров. Врагу достаточно посмотреть на небо, чтобы понять: «Ага, летит самолёт, значит, за нами следят». И спрятаться. Или сбить самолёт. И ещё — самолёт стоит миллиард. Дрон стоит сто тысяч. Тысяча дронов — это сто миллионов. Один самолёт — миллиард. Тысяча дронов закроет всё небо. Самолёт закроет только себя.

Великий слушал очень внимательно. Когда я закончил, он долго молчал, а потом произнёс фразу, которая войдёт в историю военного управления:

— А давай поставим камеру на голубя?

Дерево рухнуло. Не то дерево, на которое я залезал, чтобы объяснять, — оно осталось стоять, бесконечное и безжалостное, как бюрократическая вертикаль. Рухнула моя вера в человечество. Та небольшая, тщательно сохраняемая часть веры, которую я нёс через всю карьеру, как несут свечу сквозь ветер.

— На голубя? — переспросил я. Это всё, на что меня хватило.

— Да! — Великий явно гордился своей идеей. — Голубь — птица. Твой дрон — тоже, как ты говоришь, птичка. Но голубь натуральный. Его не заглушишь. Он сам найдёт врага. У него инстинкты. Он поклюёт крошки возле вражеского штаба, всё посмотрит и вернётся. И принесёт нам... ну... перо с информацией. Или помёт. Помёт врага — это ценная информация.

Я сидел молча. В комнате было слышно только тихое «тук-тук-тук» из аквариума. Рыбка билась о стекло в такт моему сердцу. Где-то далеко, в параллельной вселенной, нормальные люди подписывали контракты на поставку современных вооружений, пока я обсуждал возможность использования голубиной почты в эпоху гиперзвуковых ракет.

— Товарищ генерал, — я решил зайти с другой стороны. — Вы помните фильм «В бой идут одни старики»?

— Обижаешь, Звягин. Кто ж его не помнит.

— Помните, там была сцена, где Маэстро говорит: «Запомните, орлы, в бою главное — видеть врага первым»?

— Было такое. Хороший фильм. Настоящий.

— Так вот, дрон — это и есть «видеть врага первым». Только Маэстро сидит в блиндаже в трёх километрах от фронта, пьёт чай и видит врага на экране. А враг его не видит. И не слышит. И не знает, что его уже видят. И вот через пять минут после того, как дрон его нашёл, туда прилетает снаряд. И враг даже не понимает, откуда.

Великий снова задумался. Я использовал тяжёлую артиллерию — фильм «В бой идут одни старики» был в этом кабинете сакральным текстом, чем-то вроде военного Евангелия. Грех было не процитировать.

Но цитата произвела не тот эффект, на который я рассчитывал. Великий вдруг оживился и сказал:

— Слушай, Звягин, а ты сам-то в кино снимался?

— Что? — я опешил.

— В кино. Ты у нас такой... говорливый. Может, тебе в культурно-массовый сектор перейти? Будешь ставить патриотические спектакли. «Как дрон победил врага». Или «Железная птичка счастья». А? Я тебе подпишу перевод.

Я представил себя режиссёром театральной студии при воинской части. Занавес. На сцене — рядовой в костюме дрона из картона и фольги. Он летает, машет крыльями, издаёт звуки «вжжж». В зрительном зале — состав штаба во главе с Великим. Все довольны. Враг плачет от смеха.

— Я подумаю над этим предложением, — сказал я деревянным голосом. — Но сейчас мне нужно подписать рапорт. Птички ждать не могут.

Великий вздохнул. Он снял фуражку, почесал лысину, надел фуражку обратно — задом наперёд, — и снова взял мою папку.

— Значит так, — сказал он после долгой паузы, которая, вероятно, потребовалась ему для обработки всей поступившей информации, — давай договоримся. Я подпишу тебе твоих... птичек. Но при одном условии.

— Каком? — моё сердце пропустило удар.

— Ты проведёшь показательные испытания. Прямо здесь. На плацу. Я хочу увидеть, как эта штука летает, как она показывает и как от неё враг плачет. Если всё будет так, как ты говоришь, — я лично пойду к министру и скажу, что это прорыв. Если нет — пойдёшь в культурно-массовый сектор. Согласен?

— Согласен, — выдохнул я.

— Вот и молодец. — Великий взял ручку — ту самую, золотую, с гербом, которую ему подарили на юбилей и которую он никогда не использовал по назначению, предпочитая хранить в сейфе как национальное достояние. Он долго рассматривал папку, потом решительно раскрыл её на последней странице и вывел внизу размашистую резолюцию.

Я взял папку и прочитал: «Согласовано. Начать испытания. Доложить лично. Срок — вчера».

И подпись. Неразборчивая, как и положено, но подпись.

Я вышел из кабинета на ватных ногах. Рыбка в последний раз стукнулась о стекло и, кажется, подмигнула мне. Или мне показалось. Секретарша подняла на меня глаза:

— Подписал?

— Подписал.