Юлиус Фучик – Вечный день (страница 55)

Космаец молча курил, а Симич, низко согнувшись над столом, что-то быстро писал.

Стрельба с немецкой стороны не прекращалась. Высоко в небе, за облаками, гудел ночной бомбардировщик. Космаец прикрыл глаза, задремал. Комиссар взглянул на него.

— Мне иногда так хочется спать, — признался он, — что, кажется, проспал бы целые сутки. Но только кажется. С начала войны я никогда не спал больше четырех часов в сутки. Сегодня мне вообще не хочется спать. — Комиссар застегнул шинель и потрогал кобуру. — Ты поспи, а я пройдусь по позиции. Слишком нахально ведут себя немцы, мне это не нравится.

Космаец устремил взгляд на комиссара, будто не понял, о чем тот говорит.

— Да, ты прав, они ведут себя безобразно, но я посплю. Прошлую ночь я не ложился, устал и чувствую, что до штаба не дойду. Иовица, я у тебя где-нибудь прилягу.

Симич не сразу ответил. Он отложил ручку в сторону и потер виски. Глаза у него были красные, под ними синие круги.

— У нас только одна постель, — сказал Иовица, — и сейчас на ней спит Десанка. Если она тебе уступит…

Космаец расстелил шинель на полу.

— Зачем тревожить ее? Мне не привыкать спать на полу…

Космайца разбудило осторожное прикосновение теплых пальцев. Сквозь сон с трудом пробивался приглушенный шепот.

— Прошу меня выслушать, Космаец. Ты не должен спать, пока меня не выслушаешь, — настойчиво просила Десанка. — Я давно искала случая поговорить с тобой, командир. Мне некому больше довериться, кроме тебя. Выслушай меня. Ты должен мне помочь. Я хочу выйти замуж, а Иовица меня не отпускает. К Алексичу я боюсь обращаться. Он меня не поймет, а ты должен понять.

Последнюю фразу Десанка почти выкрикнула, и от этих слов Космаец окончательно проснулся. Он не помнил, сколько длился его сон: когда открыл глаза, в землянке горел неясный свет, но Симича на месте не было. Десанка склонилась над Космайцем, в упор смотрела на него, глаза ее светились в сумраке землянки.

— Ты слышал, о чем я тебя просила?

Космаец прикрыл глаза и отрицательно покачал головой:

— Нет, я ничего не слышал, я спал…

— Господи, какие вы все глухие! — воскликнула Десанка, и у нее на ресницах заблестели слезы. — Я ведь надеялась, что ты меня поймешь… Космаец, я хочу выйти замуж.

— Не думаю, чтобы этот брак был слишком счастливым, — заметил он.

— Когда любят, об этом не думают. А я Константина Логинова люблю, очень люблю, и он, кажется, тоже влюблен, хотя я не совсем уверена. Сейчас это не имеет значения. Он предложил мне уехать с ним, и я согласилась. Симич меня не отпускает, потому что сам в меня влюблен. Он все время старается держать меня в землянке, как под арестом, и я вижусь с Константином, когда удается сбежать отсюда. Мы очень редко встречаемся. — Десанка говорила глуховатым, низким голосом, будто слегка осипла. — А я хочу все время быть с ним, вот так, рядом, как сейчас с тобой.

Космаец несколько минут молча смотрел на ее заплаканные глаза, потом заговорил, сбивчиво и путано, сосредоточенно глядя в одну точку на потолке, словно там было написано все, что он хотел сказать.

— Разве тебе не кажется глупым выходить замуж, когда еще идет война? — спросил он. — Я считал тебя более благоразумной. Правда, это твое личное дело. Поступай как знаешь. Только ты могла бы и подождать. Не понимаю, к чему такая спешка. Тебе только девятнадцать лет.

— В моем возрасте легче рожать детей, — заявила она.

— Если только поэтому, я не имею права возражать. — Он помолчал, обдумывая, правильно ли поступает, потом сказал: — Логинов напрашивался на мою свадьбу, но, видимо, сначала я на его повеселюсь.

Десанка ласково посмотрела на Космайца.

— Значит, ты не возражаешь? — Она вся светилась от счастья.

— Чего уж там возражать, если вы решили. Хочу тебя только предупредить, ты должна… — Он не договорил. В землянку кто-то вошел.

— Друже поручник, — хрипло прозвучал голос связного. Это был Младен Остоич. — Вас ждет в штабе какой-то капитан. Говорит, что его батальон прибыл нам на смену.

— Черт возьми! Я две ночи не спал.

Остоич смущенно опустил глаза, будто он был виноват, что Космайцу не дают отдохнуть.

— Наш батальон переводят на другой участок, — пояснил связной.

Космаец встал, набросил на плечи шинель и вышел, не прощаясь с Десанкой.

Десанка что-то сказала, но слова ее остались за захлопнувшейся дверью.

Наступление, как и предполагалось, началось на рассвете. На правом фланге, вдоль реки, где стоял батальон Космайца, наступала местная фрушкогорская бригада. Она рвалась к Илоку. У нее с его гарнизоном были старые счеты, и ей предоставили возможность сразу за все рассчитаться. Ведь никто не знает, как лучше проникнуть в укрепленный город, чем его жители. А местные партизаны — это местные жители, и каждый считал для себя честью первым ступить на родные улицы. Их там с нетерпением ждали, как все они с нетерпением ждали условленного сигнала. Фронт грохотал с нарастающей силой, а сигнала все не было. Огонь артиллерии заглушал голоса. Земля содрогалась, будто невдалеке извергался вулкан.

Вечером полил дождь и всю ночь не прекращался. Под утро снег исчез, темнота сделалась более густой и липкой. Эти сутки были страшно тяжелыми для бригады. Она едва смогла продвинуться вперед на несколько километров, оставляя на поле трупы, разбитые орудия, перевернутые минометы. Немцы цеплялись за каждый бугорок, как утопающие за соломинку. Батальон Космайца находился во втором эшелоне вместе с пятым, самым молодым, еще не обстрелянным. Пятый батальон сформировался в Земуне из мобилизованных местных парней и домобран[36], сдавшихся в плен. На него не очень рассчитывали, да и сам он не проявлял заметного рвения, не стремился отличиться. И все же на второй день наступления его ввели в бой.

Это переполнило чашу обиды Космайца. И не только его, все бойцы батальона почувствовали себя оскорбленными.

— Разве не унизительно, черт возьми, болтаться на задворках, считать трофеи, когда впереди столько работы, — роптали бойцы. — Даже об интеллигентиках (так они называли пятый батальон) вспомнили, а нас забыли… Если по справедливости, то не кто иной, а мы должны идти впереди. Для этого мы и первый батальон. Как видно, сейчас все пошло навыворот, и задние колеса заняли место передних.

— Без нас война не кончится. Нас берегут для более важного дела, — успокаивал партизан комиссар Алексич, хотя про себя удивлялся, почему их батальон так долго держат во втором эшелоне. — И здесь мы занимаемся нужными делами.

— Как же, очень важно собирать пленных и считать трофеи, — злился Космаец. — Пролетарский батальон превратили во вспомогательную команду. Нет, так не годится, надо ехать в штаб.

— Когда штабу придется туго, о нас вспомнят.

— «Когда штабу придется туго», — повторил Космаец и покачал головой. — Уж если не ввели нас при атаке Любского леса… Там действительно было тяжело. Второй батальон шесть часов не мог прорваться. Всю артиллерию стянули туда. Я думал, оглохну от стрельбы. Два русских дивизиона, наш шестой батальон со своими пушками и минометами, потом минометы всех батальонов. В прошлом году мы не имели столько артиллерии во всей нашей армии, сколько сейчас имеет наша бригада. Слышишь, как бухает, даже земля дрожит.

Где-то впереди сквозь адский грохот канонады вдруг прорвалось отчаянное «а-а-а-а».

— Четвертый батальон атакует Моловин, — прислушиваясь к нарастающей стрельбе, заметил комиссар.

— Если будут так быстро двигаться, мы их до Загреба не догоним, — отозвался Космаец.

— Не волнуйся, до Загреба четыреста километров.

— О Загребе не скажу, но Шид без нас могут занять. Как думаешь? Ведь до него не более десяти километров.

— Я плохо соображаю на голодный желудок, — увидев, что прибыла полевая кухня, пошутил Алексич. — Перекусим, потом решим, кому брать Шид.

Завтрак привезли на рассвете. У бойцов вспомогательного взвода был такой торжественно-счастливый вид, будто они всю ночь штурмовали передний край. И это торжество подчеркивалось белыми колпаками поваров. Кухню поставили на опушке леса, на небольшой высоте у перекрестка дорог Илок — Шид, Люба — Моловин. Повара как бы умышленно выбрали это место, чтобы показать, что и они не трусы. С высотки как на ладони видны наступающие цепи, изредка сюда залетали снаряды, совсем рядом догорал небольшой хутор. Огня почти не было, но дым густыми облаками стелился над землей. В воздухе кружили крупные хлопья пепла и мелкие снежинки. После вчерашнего дождя одежда на бойцах еще не просохла, и холод забирался в самую душу, замораживал кровь. Все с нетерпением ждали кофе, чтобы согреться, но вместо кофе стали разливать вино. Такая роскошь была в новинку.

— Вино? Это уж интенданты постарались, — смеясь, заметил комиссар. — И они могут отличиться, когда захотят.

— К черту вино! Нашли чем нас задобрить.

— Когда ты перестанешь ворчать? Передовые батальоны, уверяю тебя, сухарей не получили, а нам вино дают. Чем же мы плохо живем?

Космаец выпил вино и отставил стакан в сторону.

— Все-таки это несправедливо, нам привезли вино, а тем, кто целые сутки не вылезает из огня, даже сухарей… — Он повернулся, высматривая кого-то среди бойцов. — Остоич, быстрее приведи мою лошадь! — приказал Космаец, увидев своего связного. — Поторопись!

— Ты не будешь завтракать? — спросил комиссар. — Должно быть, этой ночью был где-нибудь на торжественном ужине…