Юлиус Фучик – Вечный день (страница 56)

— Этой ночью был на собственных крестинах… Каждый раз, когда я обращаюсь к командиру бригады с просьбой ввести наш батальон в бой, он прогоняет меня, как мальчишку. Сперва обещал сделать это вечером, затем ночью, потом отложил на утро. Посмотрим, что он сейчас скажет.

— Как бы там ни было, а позавтракать надо. Голодная забастовка теперь не в моде.

— Зато стало модным держать лучший батальон на задворках… Остоич, где же ты пропал, долго я буду ждать?

— Друже поручник, вам придется ехать на моей лошади, — сказал связной. — Ваша потеряла подкову и захромала.

— Вот невезение! Что ж, поеду на твоей.

Космаец никак не мог примириться со своим положением и понять, почему батальон до сих пор не вводят в бой. Его настроение передавалось бойцам, и они завтракали молча, сосредоточенно смотрели в свои котелки, избегали встречаться взглядами с поручником. Было тихо, слышался только звон ложек о котелки. Стрельба отдалилась, будто ее снесло ветром. Впереди, где шел бой, поднимались черные султаны дыма. Это горели подожженные дома и сеновалы. Со стороны Илока подул легкий ветерок и донес назойливое и очень неприятное жужжание моторов. Сперва оно было похоже на далекое завывание штурмовиков, и на него не обратили внимания, потом стал отчетливо прослушиваться гул танковых моторов. Все насторожились. Откуда вдруг взялись танки?

С каждой минутой гул усиливался. Наконец на дороге от Илока между редкими деревьями показались три фашистских танка.

— Почему они появились с тыла? — удивился Космаец.

— Отступают от Илока. Другой дороги нет, — пояснил комиссар.

— Перкович, живо свой взвод к дороге! — приказал Космаец. — Тебе предоставляется возможность отличиться… Остальным занять оборону.

Вслед за танками показались машины с пехотой.

— Командиру пулеметной роты отрезать пехоту от танков! — скомандовал Космаец. — Первая рота располагается справа от дороги, вторая — слева. Приготовить гранаты!

Танки и пехота приближались. До них оставалось около двухсот метров, когда с опушки леса застрочили тяжелые пулеметы и ударили противотанковые ружья, потом, вторя им, затрещали автоматы, винтовки. Пехота соскочила с машин, рассыпалась в цепь и перебежками устремилась к партизанам. Огонь противотанковых ружей прорывался сквозь частую трескотню пулеметов. Взвод Перковича старался вовсю. Он стрелял залпами и через несколько минут добился результатов. Первый танк задымил, но остальные два продолжали мчаться, бешено изрыгая огонь.

— Приготовить гранаты! — приказал Космаец, когда до переднего танка оставалось не больше сотни метров. И в это мгновение танк почему-то резко свернул влево, уткнулся в высокий бруствер траншеи и застыл на месте. Третий танк начал медленно откатываться назад и вскоре скрылся за кустарником.

— Взвод, за мной! — закричал Перкович и, пригнувшись, побежал наперерез отступающему танку.

Фашисты в замешательстве стали отходить. Космаец поднялся с криком «На йуриш, напред!»[37], и батальон ринулся в атаку.

Комбат перескочил через канаву, выбежал на дорогу и вдруг почувствовал резкий толчок в левое плечо. Боли не было, только рука безжизненно повисла вдоль туловища, как подрезанная ветка.

— Вот негодяи! Что сделали!.. — выругался Космаец. — Совсем новую шинель испортили. Кровь теперь ничем не отмоешь!

Он бросил автомат, схватился за плечо и только тогда почувствовал острую боль. Она пронизала все тело, как ток.

Партизаны атаковали немцев с двух сторон, и стрельба вскоре утихла, потом она возобновилась, но выстрелы звучали все реже и реже и наконец совсем умолкли. На дороге горел подожженный грузовик, чуть в стороне валялся брошенный пулемет, рядом с ним змеей скрутилась наполовину пустая лента, над землей стлался зловонный дым.

— Ты ранен? — увидев на рукаве Космайца кровь, спросил комиссар, когда они встретились возле подбитого танка. — Пойдешь в лазарет?

— Не думаю. Рана пустяковая.

— Надо немедленно сделать перевязку. — Комиссар позвал Симича, который с группой солдат вел по дороге пленных. — Иовица, немедленно пришли сюда свою санитарку. Командир батальона ранен.

— Вы же знаете, друже комиссар, что у меня нет санитарок, — с упреком ответил Симич. — Командир сам разрешил Десанке уйти из роты, а на ее место забыл прислать другую.

— Я пришлю свою, — сказал командир первой роты.

Минуты через три, запыхавшись, прибежала санитарка. Она выглядела утомленной, под глазами — синие круги. Это была женщина лет тридцати, с седыми висками и множеством морщинок на лице. Ее муж погиб в августе на реке Дрин, и она до сих пор носила траурную ленту на отвороте куртки. Когда-то она была очень красивой, с правильным продолговатым лицом, большими черными глазами и тонким носом с горбинкой, но война преждевременно сделала ее старухой.

— Вам больше не воевать, — объявила она, закончив перевязку, и принялась собирать свою сумку.

— Ну, ну, нечего пугать пуганого, — скривился от боли Космаец, тщетно пытаясь улыбнуться.

— Я кое-что понимаю в ранах, — сказала санитарка, словно прочла в его взгляде невысказанную мысль. — Вам все-таки придется лечь в лазарет, и чем раньше, тем лучше для вас.

— Спасибо за совет, Анкица. Я постараюсь ограничиться вашей помощью. В роте много раненых? — спросил Космаец, чтобы переменить тему.

— Было пять, один уже умер… Если у вас начнутся боли, примите вот это. — Она достала из кармана таблетки и отдала ему. — Но все равно без лазарета не обойтись. Рана опасная.

Перевязанная рука не влезала в рукав, и Космаец, накинув шинель на плечо, с трудом застегнул ее на две нижние пуговицы. Боль немного поутихла.

Погибших партизаны похоронили у перекрестка дорог на высоте. Все было как положено: братская могила, три залпа и надгробная речь комиссара, которую прервал подоспевший на мотоцикле связной из штаба бригады. Он привез пакет и отдал командиру батальона. И комиссар стал больше следить за выражением лица Космайца, чем за своей речью. На нем все так ясно отразилось, что всякие объяснения были лишними.

— Надеюсь, теперь ты доволен, — подходя к Космайцу, сказал комиссар. — Как видишь, наступил наш черед, и о нас, оказывается, помнят.

Космаец улыбнулся посиневшими губами, руки его дрожали, на щеках пробивался нездоровый румянец, казалось, его трясла лихорадка.

— У нас осталось очень мало времени. Через час, — Космаец взглянул на часы, — через час и десять минут нас вводят в бой. Мы будем наступать на Шид. Времени в обрез. Надо по дороге поговорить с бойцами.

— Ты поговори со второй ротой, — предложил Алексич, — побывай в пулеметной, остальные подразделения предоставь мне. Если будет время, постараюсь перед наступлением собрать коммунистов и скоевцев[38]. Нужно поставить им задачу. Они должны идти впереди.

— Да, это очень важно, — согласился Космаец и, тронув лошадь, приказал батальону выступать.

Колонна зашевелилась. Дорога шла под уклон. Фрушкая гора осталась позади, а впереди простиралась бесконечная равнина, подернутая синеватой дымкой. В степи было холоднее, чем в лесу. На это никто не обращал внимания, как не обращали внимания на убитых немцев. Чем ближе подходили к Шиду, тем больше встречалось убитых — в поле, в канавах, на дороге. Их никто не подбирал и не хоронил, над ними с криком носились стаи ворон. Повсюду валялись стреляные гильзы, пустые патронные ящики, брошенные винтовки, перевернутые пулеметы, искореженные минометы и орудия. В нескольких местах догорали танки. Дорога была перепахана глубокими воронками от снарядов, деревья на обочинах выкорчеваны и поломаны, будто пронесся ураган невиданной силы. Справа и слева от дороги щетинились проволочные заграждения. И чем ближе партизаны подходили к Шиду, тем чаще встречались проволочные заслоны и минные поля.

Небольшой городок Шид казался неприступной крепостью, воздвигнутой посреди Сремской равнины. Все подходы к нему были заминированы. На перекрестках улиц стояли бетонные доты, приспособленные для круговой стрельбы. Многие дома превращены в опорные пункты, обнесены заборами. Однако это не помогло. С самого утра над городом кружили самолеты, сотрясали землю взрывы бомб. Во второй половине дня на Шид обрушился огонь артиллерии. В минных полях и проволочных заграждениях образовались громадные зияющие бреши.

Батальон Космайца наступал в центре бригады, левее пятого и правее четвертого. За несколько минут до атаки из-за железнодорожной насыпи появилось десятка два средних танков с красными звездами на башнях. Это вдохновило бойцов, и они ринулись на штурм как одержимые. Земля содрогалась, в воздухе на разные голоса визжали осколки, рушились дома, падали скошенные деревья и убитые бойцы, но живых нельзя было остановить. Они выполняли свой долг и неудержимо рвались вперед, попирая собственную смерть. Под вечер на минуту выглянуло солнце, словно захотело взглянуть, что творится на этой земле. И, увидев невообразимый хаос, тут же скрылось за серыми облаками.

В сумерки город был освобожден. Батальон не останавливаясь двигался вперед, едва успевая за танками. Вскоре танки из-за нехватки горючего вынуждены были вернуться в город, но батальон продолжал наступление. Он почти не встречал сопротивления, и, может, поэтому цепь заметно искривилась, в нескольких местах порвалась, а правый фланг значительно отстал. Пушки застряли в грязи далеко позади. Вскоре партизанам пришлось залечь: наткнулись на огненную преграду. Преодолеть ее с ходу измотанным бойцам оказалось не под силу. Нужен был хотя бы один свежий батальон. Но его не было ни в бригаде, ни в дивизии. Боеприпасов осталось совсем мало. Гранаты все израсходованы. В батальоне насчитывалось не больше десятка легких пулеметов и три тяжелых. Роты заметно поредели. О дальнейшем наступлении нечего было и думать. Надо ждать утра, когда подтянется артиллерия, подвезут боеприпасы.