Юлиус Фучик – Вечный день (страница 57)

Ночь выдалась темной и холодной. Временами сеял дождь. А когда он переставал, начинал валить снег. Ветер усиливался, холод забирался в самую душу. Стрельба не унималась. Партизаны не ждали, чтобы их внезапно атаковали: торопливо окапывались. У некоторых бойцов не оказалось лопат, работали попеременно. Только поздно ночью неизвестно где Алексич достал шанцевый инструмент, и работа стала продвигаться значительно быстрее. Часа через два подвезли патроны. Вскоре к переднему краю подтянулась артиллерия и минометы, и бойцы почувствовали себя совсем уверенно.

У Космайца поднялась температура. Превозмогая боль, он без устали носился по переднему краю, ставил задачи не только командирам рот и взводов, но и каждому тяжелому пулемету, каждому противотанковому расчету. Недалеко пылала, как факел, подожженная скирда соломы. Отчетливо слышался зловещий треск пламени, низко над землей ветер гнал черные облака дыма. Артиллерия открыла ураганный огонь. Космаец удивлялся, как выдерживают стволы пушек. О людях он не думал: знал, они все вынесут. Встретив Логинова, он убедился в этом. Капитан сидел на передке орудия и отдавал приказы по телефону, ни в его глазах, ни в голосе не замечалось усталости. Увидев Космайца, он улыбнулся, отодвинулся чуть в сторону, свободной рукой показал место рядом с собой.

— Вы ранены? — увидев спрятанную под шинель руку Космайца, спросил Логинов.

— Я не уверен, что пуля не застряла в плече, — ответил Космаец. — Сперва я этого не чувствовал, а сейчас рука сделалась такой тяжелой, словно в ней лежит снаряд среднего калибра.

Космаец достал из кармана помятую пачку сигарет. Там оказалась только одна сигарета. Ее разделили на двоих. Давая прикуривать Космайцу, Логинов заметил, как у того посинели и дрожат губы.

— У вас температура. И вам надо, пока не поздно, в госпиталь, — сказал капитан решительно. — Такими вещами, как жизнь, не шутят. Вы очень плохо выглядите. Если срочно не принять меры, все может кончиться хуже, чем вы думаете.

Космаец отрицательно замотал головой.

— Нет, мне просто холодно. Скоро согреюсь и перестану дрожать… Не обращайте внимания.

Логинов куда-то исчез и вернулся с фляжкой в руках.

— Согрейтесь, — предложил он Космайцу. — Выпейте…

— Да, пожалуй…

Снег падал крупными хлопьями и тут же таял. Свет от догоравшей скирды дрожал, отражаясь в глазах Космайца. Они лихорадочно блестели. Лицо пожелтело, словно покрылось воском, а губы не переставали дрожать.

Логинов сделал несколько торопливых затяжек и, отбросив окурок, заговорил ровным певучим голосом:

— Вы знаете, как я полюбил вас и всех ваших ребят. Мне кажется, что я вас знаю с самого дня рождения. Еще давно, очень давно, когда мы были далеко отсюда, на Волге, у Сталинграда, еще тогда я полюбил вас. Нет, пожалуй, еще раньше, намного раньше… И не только я, весь наш народ любит вас. О ваших подвигах у нас пишут в газетах и передают по радио. Недавно я узнал, что Германия держала против вас в два раза больше дивизий, чем на африканском фронте. Вы выстояли, вы пережили самое трудное время, и сейчас не стоит подвергать себя риску. Мне хочется, чтобы вы меня правильно поняли. Мы с вами не только друзья, мы с вами братья по оружию…

— Вы на самом деле считаете, что госпиталя мне не миновать? — огорченно спросил Космаец.

— Думаю, что так. Не стоит упрямиться. Во всяком случае вы должны немедленно показаться врачу. Он скажет, как вам быть… До конца войны рукой подать, надо беречь себя. Пережить все, что вы пережили, и пострадать от пустяка — это просто нелепость. Если вы хоть немного уважаете меня, если дорожите нашей дружбой, вы должны сейчас же уйти в госпиталь. Ни в коем случае не ходите один, возьмите с собой связного. Одному идти опасно.

— У нас со связным одна лошадь на двоих осталась, — ответил Космаец, и по его голосу можно было уловить, что он сдался.

— Я дам вам лошадь. У меня вышли из строя два орудия, а лошади остались. Забирайте мою лошадь и немедленно отправляйтесь. Если врач скажет, что ничего нет опасного, я буду очень рад, значит, вы погуляете на нашей свадьбе.

Помолчав немного, Логинов опять заговорил, избегая встречаться взглядом с Космайцем, смотрел куда-то в сторону.

— Мне неприятно, что один из ваших товарищей на меня в обиде. Вы знаете, о ком я говорю. На днях у нас с ним был тягостный разговор. Мы с ней поженимся, как только для этого представится удобный случай. Она сделала выбор. Почему она выбрала не его, а меня — не знаю, как не знаю, почему я полюбил ее. Сердцу не прикажешь. Вам, наверное, кажется странным, что я сейчас говорю об этом, но вы должны меня понять.

Космаец через силу улыбнулся.

— О любви можно говорить в любое время!

— Конечно, — согласился Логинов и обнял на прощание Космайца.

Петер Андрушка

ЗА ГОРАМИ МОЙ ДОМ

Мы стояли у предгорий Карпат, а там, за громадами камней, за лесистыми склонами, за вершинами гор, прячущихся одна за другую и вдруг неожиданно вырастающих перед нами, была наша родная земля, наши воспоминания и мечты.

Мы стояли на изуродованной земле. Всюду, куда хватало глаз, был хаос, разрушение: вывороченные с корнями деревья, разбитые дома и военная техника, застывшие в неестественных позах мертвецы, которых не успели похоронить, потому что никто не спешил предавать земле тех, кто еще вчера нес нам смерть. Да, непросто было проявить сострадание к тем, кто отказывал тебе в праве на жизнь, кто делал все возможное, чтобы ты не мог вновь припасть к отчему порогу и, задыхаясь от радости, крикнуть: «Мама! Я вернулся, ваш Владо!..»

Я вырос в крестьянской избе, на черном хлебе, картошке и молоке, всегда гордился этим и стремился оправдать высокое звание человека. Моя мать не раз внушала мне, что все люди созданы по образу и подобию божьему, что у каждого есть равное право на радость и печаль, на любовь и одиночество. Я не соглашался с ней, а вот сейчас понял, что даже у «сверхчеловеков» действительно не осталось ничего, кроме крохотного кусочка земли, ставшего их последним пристанищем.

Мой друг Матёвчик, любивший посмеяться надо мной, не раз говорил мне: «Ты, дружище, плохо кончишь. Ты вот образованный, а на черта тебе это образование? Ни девушки у тебя нет, да и вообще…» Он называл меня то образованным, то философом, то Архимедом — это необыкновенное имя, видимо, когда-то крепко засело в его памяти. Матёвчик был открытым, непосредственным парнем, и мы всегда находили с ним общий язык.

В то утро мы стояли у подножия Лысой горы. Много нам пришлось слышать о ней, а сейчас она воочию предстала перед глазами. «За этой горой, — сказал командир роты, — путь к дому. Помните об этом, ребята». После первых успешных боев я был в приподнятом настроении, радовался, что остался жив, и, смеясь, шутил, что никакая пуля меня не берет. «Да ты и вправду неуязвимый, — подхватывал Матёвчик и, подмигнув, как бы поддерживая игру, добавлял: — Тебе от этого хуже не станет, а у остальных поднимется настроение, ведь с веселыми мыслями и воевать легче!» «И легче умирать», — хотелось добавить мне, но я останавливал себя, понимая, что, может быть, именно я своими разговорами о неуязвимости внушаю тому же Матёвчику веру в благополучное завершение операции.

В полдень мы начали атаку. Перед нами поднимался размокший, неприступный, беспрестанно обстреливаемый вражескими минометами склон горы. Медленно, буквально шаг за шагом, мы продвигались вперед. У фашистов было огромное преимущество — сверху они видели каждое наше движение и обрушивали на нас ожесточенный огонь. Мы уже были порядком измучены, усталость валила с ног, но мысль о том, что за этой неприступной горой — родной дом, вновь и вновь поднимала нас вперед, бросала под огонь, заставляла вгрызаться в каждую пядь земли, отвоеванную у фашистов.

Грязная, набухшая от влаги шинель липла к ногам, промозглая сырость плотным панцирем охватывала мое тело, сковывала движения. И на какой-то миг мне вдруг показалось, что из разгоряченных стволов наших орудий исходит тепло, точно такое же, какое я ощущал когда-то, сидя дома у открытой печки. Удивительно, но мысли о доме не покидали меня ни на минуту, помогали мне не поддаться панике, не отступить перед страхом смерти, которая косила наших парней.

Я даже не заметил, когда в бой вступили танки. Обстреливая вражеские пулеметные и минометные гнезда, они помогли нам продвинуться вперед. Еще немного усилий — и вершина наша! Вдруг я увидел, как Матёвчик поднялся во весь рост и, дав две-три короткие очереди, пробежал несколько шагов и упал на землю. Невдалеке от него разорвалась граната. «Все», — пронеслось у меня в голове. Подхлестываемый злостью и отчаянием, я бросился к месту взрыва.

Стряхнув с головы землю и озорно улыбнувшись, Матёвчик удивленно протянул: «А я-то уж думал, что капут; ан нет, пролетело!»

Мы вновь сделали перебежку: Матёвчик прямо к вершине, а я — направо от него. Минометный обстрел вдруг прекратился, враг, видимо, начал отступать или перегруппировывать силы. В сумятице и напряжении боя мы даже не могли определить, кто был ранен, а кто убит. «Стреляй! — услышал я крик Матёвчика. — Выдай им сполна, а я пока…» И, не договорив, выхватил гранату, метнул ее во вражеское пулеметное гнездо. Пулемет заглох. Воспользовавшись этим, мы опять бросились вперед, и в ту же секунду меня что-то оглушило. Я упал на землю. Лицо залилось кровью, глаза пронзила острая боль. «Конец, — подумал я, — это конец». Но удивительно: в первую минуту мысль эта вызвала во мне не страх, а скорее безразличие. И только потом уже, когда я услышал как бы издалека голос Матёвчика, мысль о смерти, обдав горячей волной, потрясла меня. Я хотел открыть глаза и не мог, от острой боли потеряв сознание.