Юлиус Фучик – Вечный день (страница 54)

— Вы правы, надо учиться… Моя Катица мечтает стать учительницей. Мы с ней всю войну вместе провели.

— Я ни разу не видел вас с девушкой.

— Она в госпитале. Ей снарядом оторвало ногу. Сейчас она лечится и учится… Когда кончится война, мы поженимся.

— Не забудьте меня пригласить на свадьбу, — пошутил Константин.

Ночью земля покрывалась прозрачной, нежно похрустывающей под ногами пленкой льда. Среди дня снег на брустверах подтаивал, будто под ним дотлевал костер. Вода слезилась по стенкам окопов, и от этого они становились скользкими и похожими на спинки улиток. В траншеях хозяйничал острый сквозняк, словно где-то включили продувающую установку.

Партизаны, окоченев от холода, льнули к бойницам, впиваясь глазами в застывшую темноту. Ничего не было видно, только, когда вспыхивали немецкие осветительные ракеты, четко очерчивались воронки, похожие на большие букеты черных цветов, небрежно разбросанные на белом снегу. В тот же миг фашистские пулеметы начинали захлебываться огнем.

В том месте, где траншею больше всего разворотило снарядом, Велько Видич отрыл ячейку для пулемета. Вероятно, он придерживался правила — два раза в одну воронку снаряд не падает. В самом низу ячейки Велько выкопал щель наподобие камелька и развел костер, вверх по стенке прокопал желобок для дыма. Огонь едва заметно тлел, дрова оказались влажными, плохо горели, зато густо поднимался дым, и лицо Велько покрылось копотью, как дно котелка. К Велько все время приходили бойцы, чтобы перенять опыт, и задерживались больше, чем положено. Они тихо о чем-то переговаривались, голоса их звучали как журчание неторопливого ручейка, прыгающего по камням.

— Где ваши командиры? — спросил Космаец Видича.

— Звонара минут пять назад был здесь. И командир второго взвода… — ответил Велько, прикрывая полой шинели свой примитивный камелек с тлеющим огнем. — Где-то они рядом.

— Они должны быть в траншее.

Видич смущенно пожал плечами, будто упрек командира батальона относился к нему.

— Пройдите немного дальше, — Велько показал рукой в сторону, откуда Космаец только что появился. — Может, они там.

«Если он не видел, откуда я пришел, — подумал Космаец, — как он заметит немцев, если те пойдут в атаку? А я еще хотел поставить его вместо Звонары…»

— Там я уже был… — Космаец с удивлением отметил, что он спокоен, что гнев не охватывает его.

И только потом, пробираясь по траншее, Космаец догадался, почему у него не исчезло радостное настроение: во внутреннем кармане шинели лежало письмо. Для него на минуту перестало существовать все, кроме мыслей о Катице. Чудилось, будто она выплывает из темноты с зажженным факелом, чтобы осветить ему дорогу. Но это были ракеты. Засунув руки в карманы, Космаец неторопливо шагал, вглядываясь в темноту. Все вокруг было знакомо. Он знал, через сколько шагов будет следующий изгиб траншеи, где стоят пулеметы, где противотанковые ружья и когда отделится ход сообщения. Он так изучил передний край батальона, что мог пройти его с завязанными глазами и ни разу не сбиться с дороги.

«За шестым изгибом влево идет ход сообщения к землянке второй роты, — подумал Космаец, когда на сером фоне увидел черный силуэт тяжелого пулемета. — Могу биться об заклад — они все там. Видимо, Симич и по ночам устраивает читательские конференции. Дня ему не хватает…»

Космаец пожалел, что прицепил звезды на рукава куртки — для шинели не нашлось лишней пары. Как и все смертные, он не был лишен тщеславия, и сейчас ему хотелось увидеть, какое впечатление произведет его вторая звезда.

Дверь в землянку оказалась открытой, оттуда доносился гул голосов. Как морской прибой, он то усиливался, то чуточку стихал, но не умолкал. «Нет, это не читательская конференция, а что-то более важное», — решил Космаец.

В землянке второй роты раньше размещался штаб немецкого полка. Она была построена очень прочно, с перекрытиями в несколько накатов, с хорошей вентиляцией, полы были застланы досками, а стены обшиты фанерой. Симич превратил землянку в импровизированный клуб. На фронтоне землянки он прибил крышку от снарядного ящика. На ней раскаленным шомполом выжжена надпись: «Клуб. Вход бесплатный. Публика развлекает себя сама. После войны победители получат призы». «Это значит никогда», — дописал кто-то углем. Потом клуб Симича так и прозвали: «Это значит никогда». И действительно, здесь никогда никаких развлечений не было, если не считать тех мероприятий, которые Симич сам проводил. Но он чаще всего отправлялся к бойцам в траншею и часами читал им новые главы из своей книги. Совсем недавно Симич открыл в себе писательский талант. Никогда раньше он не подозревал о нем. Чтение новых глав всегда проходило шумно и весело, и потом еще долго в окопах царила эта приподнятая атмосфера.

На этот раз в землянке Симича тоже было шумно и многолюдно. Космаец остановился у дверей и прислушался. Он сейчас всех видел, а сам скрывался в тени. На столе коптила «бомба», заправленная бензином с солью. Свет был тусклый и неровный, и от этого тени людей качались и ползали по стенкам. По одну сторону стола сидел Алексич, напротив его Симич, оба молчаливо улыбались. Видимо, они устали сражаться между собой и теперь отдыхали, готовясь к очередному раунду.

Алексич, сославшись на неотложные дела в батальоне, отказался от ужина в бригаде. Он не любил неофициальные приемы, где очень много едят и пьют и ни слова не говорят о деле. Космаец прочел на его лице озабоченность, которая всегда появлялась у комиссара, когда нужно было принять важное решение.

— Я обошел весь передний край и ни одного командира не встретил. Жаль, что немцы об этом не догадываются. Они бы внесли полную ясность в ваши споры.

Услышав голос Космайца, все умолкли, повернулись к нему.

— Внесут ли немцы ясность в наши споры или нет, я не знаю, — первым заговорил Милан Перкович. В его голосе чувствовалось воинственное настроение. — А тебе придется вносить ясность. Мы хотим от тебя узнать настоящую правду…

— А разве бывает ненастоящая правда?

— Ты не придирайся к словам. Мы хотим знать, это правда, что нам здесь комиссар сказал? Мы от тебя всегда слышали только справедливые решения, а теперь…

— В чем же я несправедливо поступил?

— Как в чем? — воскликнул Перкович. — Разве то, что решил послать Звонару в Советский Союз, а не меня, ты считаешь справедливым? Ведь я не хуже его. И если справедливо судить, я на два месяца раньше его пришел в партизаны. С этим нельзя не считаться.

— При чем здесь, кто раньше, кто позже пришел?

— Как при чем? Раз я раньше пришел в партизаны, значит, у меня больше прав ехать в Советский Союз учиться.

— Если так, то у меня преимущество перед тобой, — подал голос Симич, — а меня не отпускают…

— Все ясно, все понял, — делая ударение на каждом слове, ответил Космаец. — Все обижены, все хотят ехать учиться в Советский Союз, а командир батальона не отпускает.

— Нет, не просто учиться, не надо искажать слова наши, — пояснил Перкович, — учиться в Советском Союзе!

— Все вы хотите ехать учиться. Я тоже хочу, мне даже предлагали, — вырвалось у него, — и у меня больше преимуществ, чем у многих из вас. Я раньше всех пришел в партизаны. И все равно я, когда мне предложили, отказался.

— Эге, так тебе и поверили, что ты отказался, — вставил Симич. — Можешь басни не рассказывать.

— Я хочу одного, — перебил Космаец, — чтобы вы немедленно шли на свои места.

Командиры поднялись. Космаец провожал их грустной улыбкой. Он прекрасно понимал чувства и желания этих парней, своих единомышленников. Он должен был отговаривать их от того, чего ему самому очень хотелось. Алексич сочувственно взглянул на Космайца. Они понимали друг друга без слов.

— Конечно, нетрудно понять желание наших ребят, — задумчиво глядя на мигающий огонь, заговорил комиссар. — Чудесные они парни, и ты, Космаец, напрасно с ними так резко разговаривал.

— Уверяю тебя, они меня поняли и никто не обиделся.

— Не в этом дело, обиделись они на тебя или нет. Оскорбить человека, назвать трусом — легко, а ты сейчас именно так сделал. Честное слово, мне их жаль, я им сочувствую, временами завидую, но больше всего я их люблю. Да, да, я их очень люблю. Мне, кроме вас всех, больше некого любить.

Космаец достал сигарету и неподвижным взглядом уставился на нее.

— Любить можешь, это твое право, но сочувствовать и завидовать не стоит. — Он закурил и, не вынимая сигареты изо рта, продолжил свою мысль: — В первом случае ты унижаешь других, а во втором — самого себя.

— Не знаю, у меня никогда не было времени задумываться, когда оскорбляют и унижают мои чувства. Не знаю, может, ты и прав, но все равно я очень завидую нашим ребятам. С каким рвением они стремятся учиться! И не просто учиться, а учиться именно в Советском Союзе. Когда я вернулся с совещания и сказал, что из нашего батальона один товарищ поедет учиться в Советский Союз, у всех было такое настроение, будто я сказал, что война кончилась. Для меня эта была приятная минута. И я сожалею, что мы сейчас не можем послать учиться пять, десять человек. Скоро, совсем скоро кончится война, начнется новая жизнь, перед нами будут новые задачи. Мы научились воевать, но эта учеба стоила нам дорого, она обошлась нам в тысячи напрасно потерянных жизней. За обучение одного товарища мы платили жизнями двух других. Я часто задумываюсь над тем, что нам предстоит сделать в будущем. Война выиграна — это ясно, но после нее нам в наследство достанется нищая страна, вдобавок и неграмотная. Мы будем строить новую жизнь и учиться, учиться и поднимать развалины. Все сразу, без передышки. У нас не будет времени раскачиваться. Война закончится — борьба будет продолжаться. — Алексич встал из-за стола, подошел к двери и приоткрыл ее. — У немцев сдают нервы. Они всю ночь непрерывно стреляют. — Вернулся, сел на прежнее место.