Юлианна Винсент – Развод. Я (не)твой подарок, дракон! (страница 30)

— Ты — псих! Я не убивал твою семью, — рявкнул я. — Я даже не знал о твоем существовании. 

— О, конечно! — он всплеснул руками. — Вы никогда не знаете. Вы живете в своих башнях, жрёте силу из недр, плодитесь, а потом удивляетесь, почему земля под вами умирает! Мою мать сожгли, когда мне было пять. За то, что посмела полюбить дракона. Моего отца — того самого дракона — убили свои же, чтобы он не позорил род связью с человеком. Меня вышвырнули вон, как щенка. И ты думаешь, я это забуду? 

Он шагнул ко мне, и я увидел, как под его кожей пульсирует что-то тёмное, живое, готовое вырваться наружу. 

— Я ждал тридцать лет, — прошипел Эдрик. — Я втирался в доверие к таким же полукровкам, собирал знания, искал артефакты. А потом я нашёл её. — Он мотнул головой в сторону Галины. — Твою жену. Глупую, наивную, одинокую девочку, которую ты даже не замечал. Она стала идеальным проводником. Используя ее наивную любовь ко мне и желание отомстить своему никчемному папаше за то, что он продал ее тебе, я получил почти все, что мне нужно для того, чтобы избавиться от тебя и тебе подобных! 

— ЗАМОЛЧИ! — мой рев разнесся над поляной, и где-то на периферии я слышал крики битвы, лязг стали, рёв серых тварей. Герард и остальные сражались, но я не мог им помочь. Я должен был быть здесь.

— А что, больно? — Эдрик ухмыльнулся. — Правда глаза режет? Ты даже не заметил, что твоя жена тебя ненавидит! Что она мечтает сбежать от тебя с первым, кто пообещает ей свободу! Я мог бы взять её силой, но зачем? Она сама несла мне кристаллы, дура, думая, что я ее спасу. А когда она выполнила свою роль…

— Ты убил ее, — прорычал я, разрезая когтями промерзшую землю. 

— Я освободил её, — поправил Эдрик. — Она выполнила свою миссию. Я думал, что собрал всё. Но эта тварь умудрилась припрятать последний камень.

Он перевёл взгляд на Галину, и в его глазах вспыхнуло презрение перемешанное с жадностью. 

— Ты в курсе, что спутала мне все планы, птичка? — прошипел этот ублюдок. — И ты мне за это ответишь! 

Я не выдержал. Рванул вперед, вкладывая в удар всю ярость, всю боль, всю ненависть, что копилась во мне с той самой ночи, когда я нашёл дневник. Мои когти должны были разорвать его в клочья.

Но он был готов. Эдрик выставил руку, и в ней блеснула знакомая склянка. Та самая, что он разбил тогда в лесу, телепортируясь прочь. И я уже хотел было схватить его, чтобы не дать уйти, но он раздавил ее у себя на груди. 

Зелёная жижа брызнула во все стороны. Воздух наполнился вонью серы и гнили. Тело Эдрика выгнулось, ломаясь в суставах. Кожа пошла трещинами, из которых рвался наружу гнилой, болотный свет. 

— Тридцать лет, — прохрипел он, и голос его уже двоился, в нем прорезались звериные ноты. — Тридцать лет я собирал эту дрянь. Пил силу твоей земли, копил, трансформировал. И теперь я отомщу тебе за все, что ты сделал со мной и моей семьей! Я заберу свое по праву!  

Он рос, ломался, перестраивался, и через мгновение передо мной предстало нечто. 

Мелкий, тощий, с тусклой чешуёй, покрытой слизью дракон. Глаза, которого горели красным, а из пасти капала та же зеленая жижа. 

Зрелище было не для слабонервных и я даже покосился на Лину, чтобы убедиться, что она в порядке и именно ее взгляд придал мне сил. 

— Теперь мы в равных условиях, — прохрипел он, и бросился на меня. 

Мы столкнулись в воздухе. Когти, клыки, шипение, рык — всё смешалось в один бешеный ком. Я рвал его гнилую плоть, он кусал меня в ответ, и его укусы жгли, оставляли на чешуе чёрные пятна. 

— Рик! — крик Галины резанул по сознанию. 

Я не мог обернуться. Не мог ответить. Эдрик наседал, его хаотичные, бешеные атаки не давали мне передышки. Он был слабее, но быстрее. И его было слишком много. 

С каждым ударом я чувствовал, как силы утекают сквозь пальцы. Внутри было пусто. Точно так же, как пусто в земле под нами. Ядро молчало. Оно было отравлено, заражено, и не могло дать мне сил. 

— Что, дракон, кончился запал? — захихикал Эдрик, уворачиваясь от моего удара и вгрызаясь зубами мне в бок так глубоко, что я взревел от боли. Кровь хлынула на снег, и снег зашипел, плавясь. — Твоя земля умирает! Ты умираешь! А я заберу этот гребанный камень, закончу начатое и построю новый мир! Из пепла ваших башен! 

— Меньше пафоса, щенок! — фыркнул я, понимая, что вряд ли закончу эу битву живым. 

Он полоснул по мне когтями, раздирая чешую, и я покачнулся. Лапы подкашивались. Я оперся на крыло, пытаясь устоять, но сил почти не осталось. 

Эдрик навис надо мной. Его пасть раскрылась, готовясь нанести последний удар. В его красных глазах горело торжество. 

— Прощай, последний Грейстен, — прошипел он. — Твой род умрет с тобой. 

Я зажмурился, готовясь принять удар. В голове билась только одна мысль: только бы она успела убежать. Только бы Галина… 

И в этот миг мир взорвался ослепительным, голубым светом...

Глава 33

Галина

Я смотрела, как он умирает, и мир вокруг перестал существовать. Рикард лежал на окровавленном снегу, придавленный тяжелой тушей Эдрика, и не было во мне ничего, кроме ледяного, замораживающего душу ужаса. 

Я видела, как подрагивают его крылья, как беспомощно скребут когти по земле, пытаясь найти опору, и как медленно, неумолимо редеет золотистое свечение его чешуи.

Эдрик занес лапу для последнего удара. В его красных глазах горело торжество. А я стояла в десяти шагах и не могла пошевелиться. Камень в моей руке пульсировал горячо, почти обжигая ладонь, но я даже не чувствовала этого.

Вся боль мира сосредоточилась в одной точке — там, где умирал мой дракон.

“МОЙ!” — эта мысль ударила в сознание, как острая, ясная, неоспоримая молния. 

Мой не по договору и не по принуждению. Не потому, что так сложились звезды или чья-то злая воля закинула меня в это тело. А потому, что за эти дни — безумные, страшные, нелепые, прекрасные дни — он стал моим. 

Его рычание, редкие улыбки, тяжелый взгляд, от которого у меня подкашивались колени. Его руки, обнимающие меня в темноте. Его дыхание, согревающее мою кожу. Его вера в меня, когда весь мир рушился.

— Рикард, — прошептала я, обжигая губы дыханием. — Я люблю тебя! 

Не Галия — я. Женщина, которая всю жизнь делала, что надо, а не что хочется. Я люблю этого сумасшедшего, упрямого, невыносимого дракона. Люблю так, что сердце разрывается на части.

И если он умрет — я тоже не выживу. Внутри рухнули те стены, которые я строила годами, десятилетиями, — стены привычки, долга, смирения, нежелания чувствовать, чтобы не было больно, — они обрушились в одно мгновение, рассыпались в пыль, и сквозь них хлынуло то, что было скрыто так глубоко, что я и сама о нем не знала.

Пламя. Оно поднялось откуда-то из самой глубины, из-под ребер, из-под сердца, и побежало по венам, заполняя каждую клеточку, каждую жилку, каждую пору моей кожи. Оно не жгло — оно давало силу. Такую, какой я не знала никогда.

Камень в моей руке вспыхнул. Не просто засветился — взорвался светом, и этот свет был мне не чужим. Он был моим.

Я вдруг поняла всё. Поняла, почему оказалась именно здесь, именно в этом теле, именно в этот момент. Это была не случайность, не ошибка, не каприз судьбы. 

Земля звала меня. Ядро, умирающее, обескровленное, истерзанное чужой алчностью, звало ту, в ком текла кровь ее хранителей. Галия была последней. Но Галия не могла ответить на тот зов, потому что она была сломана, опустошена и лишена воли. 

Но пришла я со своим опытом, болью, со своим несгибаемым упрямством и с любовью, которая пробила все барьеры. 

Я не думала, что делаю. Ноги сами понесли меня к голубой ели. Она сияла — слабо, неровно, но сияла. Ее магия, древняя, чистая, еще теплилась в ветвях, несмотря на то, что корни уходили в отравленную землю. Я упала на колени перед стволом, и пальцы сами нащупали углубление в коре — маленькое, точно созданное для того, чтобы вместить этот камень.

— Прости, — шепнула я дереву, вложив камень в отверстие и схватившись за ствол обеими руками. — Прости, что так долго.

И в этот момент мир взорвался. Свет хлынул отовсюду: из камня, из ели, из-под земли, из моего собственного сердца. Он был голубым, золотым, белым, всеми цветами сразу, и он звучал. Звучал так, что слезы хлынули из глаз. 

Я чувствовала всё. Как под землей, глубоко-глубоко, бьется огромное, израненное сердце. Как черные нити чужой магии душат его, высасывают последние силы. Как корни ели тянутся к этому сердцу, пытаясь достучаться, пытаясь передать хоть каплю жизни. И как мой свет, моя любовь, моя душа вливается в эту рану, смывает гниль, заживляет, наполняет.

Боль была невыносимой. Меня разрывало на части, и каждая частица кричала от напряжения. Но я не могла остановиться. Не имела права.

“Живи, — шептала я земле. — Живи, слышишь? Ты нужна ему. Ты нужна всем нам”.

И земля ответила. Я почувствовала, как она просыпается. Как сила бежит по жилам. Как оживают корни, как наполняются соком стволы, как в каждой травинке, каждом замерзшем цветке вспыхивает искра жизни. 

Живительный свет бил ключом, пробивая небо и разгоняя тучи. И от этого луча во все стороны растекся прозрачный, переливающийся, живой купол. Он накрыл поляну, замок, лес, и все, кто был под ним, замерли, пораженные.