Юлианна Орлова – Развод с предателем. Он не отпустит (страница 32)

—Валерия, я прошу вас. Мы просто поговорим, пожалуйста, — скользя ладонями по двери, упираюсь лбом и надсадно выдыхаю.

—Уходите, я сказала, что и слова не скажу. Вам легко меня просить о том, что может привести к необратимым процессам. Я ещё жить хочу. Вы сами себя защитить не можете , а просите меня подписаться на самоубийство чистой воды. Нет, нет, ещё раз нет. Ничего не видела, ничего не знаю.

Сложно отрицать логичность слов, ведь это вполне очевидно, что она не согласится помочь.

Я на умею уговаривать людей, не способна на это. И дело вовсе не в отсутствии умения коммуницировать, а в том, что я слабо понимаю, какие аргументы применить.

Шаги за дверью удаляются. Я перевожу отрешенный взгляд на Лёшу, и он пока что так и упирается в бампер, мне кивая.

Силой тут не помочь. Но и разговорами не факт.

—Что сможет изменить ваше мнение? Помогите нам, и мы пойдем на любые условия, на любые договоренности. Я сделаю все.

Предпринимаю последнюю попытку воззвать к совести.

—Ваш муж обещал мне много чего, а в итоге не смог и себя защитить. Вы любители, и против акулы пойти не сможете, она вас проглотит и не заметит даже. А за преследование я могу и заяву накатать, тоже пойдете по стопам мужа. И да, деньги я не верну, мы условились, что если что-то пойдет не так, они все равно останутся у меня. Не пытайтесь давить! — доносится из-за двери. У меня холодеют пальцы от срывающегося ветра, ударяющегося о меня сильным потоком.

Какие деньги? Бегло осматриваю пошарпанную дверь и упираюсь головой в нее.

Кир дал ей денег, и теперь она не хочет их возвращать? Да кому они нужны?

—Мне все равно на деньги, я просто хочу, чтобы мой ребенок родился в полной семье. И я хочу жить, наверное, это действительно слишком много для меня и слишком мало для вас. А деньги, да, оставляйте себе, никто и не думал просить вас вернуть их. К сожалению, никакие деньги на помогут мне вернуть мою семью.

Внутренности начинает тянуть вниз бетонной плитой. Я отстраняюсь и делаю шаг назад, затем ещё один и ещё.

Щеки горят огнем, по ним стекают, оставляя борозды, огненные слезы. Я устала от всего, и для меня все это слишком. Слишком тяжело, чтобы выносить, и слишком много, чтобы осознать.

Разворачиваюсь и медленно спускаюсь по ступенькам, которые слегка припорошило снегом. Скользко.

Ветер завывает сильнее, глушит.

Когда я слышу надломленный голос, не сразу понимаю, откуда он.

—Вы…беременны? — летит в спину, отчего я замираю на месте, втягивая носом морозный воздух.

Киваю вместо ответа, задыхаясь в рыданиях.

—Проходите, — коротко произносит, а я поверить не могу, что слышу.

Леша насторожился, но так и стоит у машины, жестами спрашивая, все ли ок.

Киваю ему и возвращаюсь к порогу, затем и захожу в дом, который, очевидно, вот-вот развалится от старости.

Валерия одета по-деревенски, внутри дома тепло и пахнет детством, когда я приезжала к бабушке в гости. У одной из стен красуется доисторическая печь.

Словом, тут все кричит о бедности с достоинством, потому что чисто и убрано.

Дверь за нами захлопнулась, оставив внутри лишь шепот важных разговоров и надежду на то, что правда окажется сильнее.

—Не лучшее решение беременеть от мужа изменника, знаете ли, но я бы тоже родила ребенка хоть от насильника, хоть от убийцы, хоть от черта, но мне такое не светит уже никогда.

Всматривается в меня взглядом побитой собаки и губы в прямую линию сводит.

—Мне жаль, — произношу еле слышно, бегло осматривая девушку. Она молодая и очень красивая, пусть и бесконечно грустная. В глазах отпечатывается скорбь, и кажется, что в данный момент Валерия не со мной, она где-то очень далеко, там, куда уже не вернуться.

—Меня не нужно жалеть. Это самое фиговое чувство из всех, да будет вам известно, — резко бросает мне, вскинув боевой взгляд, пронзающий пиком.

Молча киваю, саму себя ругая за сказанные невпопад слова.

—Когда мне было пятнадцать, я впервые забеременела. Мне тогда таблетку дали, и я от кровотечения чуть не сдохла. В шестнадцать случилась вторая беременность, тогда же произошла и первая попытка сбежать из ада. Но не вышло, нашли меня спустя несколько дней и отправили на классический аборт, потому что срок был уже слишком большой. Я еле выжила. Тогда была фавориткой. Любимая кукла хозяина должна жить, и выжила. Он не предохранялся, потому что не любил, куда проще отправлять молоденьких девчонок на аборт, снова и снова, пока она не перейдет в разряд утилизированных. Я боялась этого, куда больше мне нравилось думать, что я могу уйти на пенсию. Тогда это означало, что выживу.

Какой кошмар. Ужас по позвоночнику ползет.

Лера заламывает руки и отходит к окну, за которым начинает бушевать стихия.

У меня в душе примерно тоже самое, такой же разнос, как и ветер с вьюгой. В какой-то момент кажется, что дышать сложно, мешают эти эмоции, пробивающиеся наверх и вызывающие приступ тошноты.

—Как мы можем наказать этого человека?

Девушка усмехается, и теперь в ней читается безумие.

—Его не догнать, Анечка, не догнать. Знала бы ты, сколько я просила, чтобы он подох самой ужасной смертью из всех. Но он живёт и будет жить, все потому что такие твари неубиваемые. Управы на него нет, потому что все свои. Вы думаете, что всего того, что знаю я, может быть достаточно, но нет. У него куплен каждый, а кто не куплен, будет убран. Утилизирован, как он сам любит говорить, — на последней фразе она печально ухмыляется, всматриваясь вникуда. Взгляд пустой и дезориентированный.

—Теперь мне двадцать восемь лет, и я сломанная кукла, у которой никогда не будет детей. Не будет нормальной жизни, не будет ничего, есть только существование, пока я молчу.

Покрываюсь тонкой коркой льда, когда смотрю на эту маленькую фигурку, обнимающую саму себя, ищущую защиты только в самой себе.

—Аня, он идёт по близким всегда. На вашем месте, я бы уже бежала так далеко, как можешь. Вам есть, кого оберегать. Ребенок самое важное. А остальное, правда, неважно.

—Семья важно, я без мужа не уеду.

—Наивная, какая наивная девочка. Просто жила в воздушном замке, да? Все у тебя была, дом полная чаша, это во взгляде читается. Любимая дочка, все для тебя. Вот ты и веришь в чудо, а нет этого чуда.

—Мы сами творцы своего чуда, — шепчу надсадно, на что она реагирует ровно. Только смотрит теперь иначе, словно не верит мне ни на грамм.

—Плохой тогда я творец, Ань. Материалы на “отца” в кавычках я оставлю в день своего отъезда здесь, показаний не дам. Уж уволь. Это все, чем я могу помочь тебе и твоему ребенку. А мужчинам я больше не помогаю, я ищу исключительно выгоду. В некоторой степени именно так легче жить.

Глава 35

ГЛАВА 35

Кирилл

Очередной допрос, очередное мозготрепательство. На что я терпеливо улыбаюсь и только жду отмашки от брата.

А ещё надеюсь, что он успеет быстрее, чем мой сосед удумает превратить меня в паштет.

Меня допрашивают каждый день, а затем поколачивают перед сном так, чтобы не осталось следов. Мастерски. Как умеют только такие твари.

Чтобы нечего было предъявить, чтобы якобы “сам упал”

—Так что, ты не передумал? Сознаться? Чистосердечное всегда плюс, сам же понимаешь, —помешивая кофеек, посматривает на меня.

Сучьи глаза прищуриваются. Я отчетливо вижу все его мысли. Потираю сцепленными руками разбитую губу и хмыкаю.

Детский сад на выезде. Самому должно быть смешно.

Меня угрозами не взять.

Покажи, что ты можешь ещё.

В рамках правового поля, естественно. Иначе ведь задавлю.

—Вы задаете этот вопрос каждый день, и каждый день получаете один и тот же ответ. В чем суть тогда? Если я все для себя решил? Взять меня измором и избить до состояния овоща? Ну так я ж отпор даю, не хилый же. Передайте своему боссу, что ему проще меня убить, если уже на то пошло. Но его это, дайте подумать, не интересует, так? Он у нас по другим впечатлениям, — цежу размеренно и четко, не испытывая ни малейшего всплеска эмоций.

По одному месту вообще. Я сейчас настолько готов ко всему, что словами не передать. Даже выгрызать зубами свободу.

—Вас обижают сокамерники? — почти искренне удивляется он, на что я лишь шире улыбаюсь. Оскар дайте ему!

Даже несмотря на то, что по роже мне прилетает знатно каждый день, отчего, несомненно, есть чему радоваться, я совершенно спокоен.

Жаловаться, правда, нет смысла, мои бумаги дальше этого кабинета не уходят. Но это мелочи жизни, по сравнению со всем остальным.

Чем дальше я продвигаюсь, тем сильнее моя ненависть. Особенно, когда я вижу, сколько судеб сломал и продолжает ломать это чмо.

Дело уже не просто в моей матери, дело во всех девчонках, которых не найдут, потому что их никто не ищет. Они просто исчезли в один момент по щелчку, только по желанию одной падали, что возомнила себя богом.