Юлиана Брит – Мне всё мало беру налом (страница 2)
- Заплести косички, натянуть колготки, снятые с батареи… – усмехнувшись.
- Вот видишь, ты и это знаешь… – опустив голову, и больше не в силах сдерживать слезы.
- Лера, ты чего… – подойдя ко мне с оперативной нежностью. - У, что случилось? И почему ты одета? – словно только что заметив, что я в верхней одежде.
- Очень холодно… – прошептав сквозь слёзы.
- Ну… – прижав меня к себе - Так дело не пойдет, выпей давай капучино, выпей, он настроение поднимает! – протянув мне керамическую кружку с шаловливой надписью на английском.
- Я не хочу, не хочу, я не буду, не буду, я не буду его пить! – перейдя в вопль.
Мы с ней не виделись, ни разу. Сообщения и прочие звонки я по детской тупости и обиде отправляла в блок. Любое воспоминание, пусть и обрывочное, что обманом пролезало посреди будней в мое сознание, я линчевала с налаженной автоматичностью. Порой мне даже казалось, что у меня получается, и что вскоре я стану свободной. Я совсем не ощущала скорби в день своего освобождения из интерната, напротив, небольшие коробки с моим нажитым барахлом, бодро мне подмигивали в знак начала новой жизни. К тому же вихрь, подхвативший меня в мое совершеннолетнее лето, завораживал, кружил в воздухе, и все выше и дальше уносил меня от слова, состоящего из четырех букв.
Только глубокими ночами, на границе лёгкого дрёма и глубоко сна, я вспомнила о ней, и обо всем, что случилось с нами. Воспоминания доносились до меня запахом авиационного керосина, что был особенно острее, и назойливей в тот полет, отдаляющий меня от неё, и от города, - в который я никогда не вернусь.
Но все же, похоронить для себя человека - когда он жив, куда проще и безболезненнее, чем прийти к реалиям его безвременного ухода.
За девять лет моих эмоциональных качелей я временами приходила к состоянию приземлённости и равновесия, и даже, ощущала сформировавшуюся гавань. Но как только наступал безызвестный, и независимый от календарных и лунных отчетов цикл, я возвращалась в свой ожидаемый шторм. От него меня не спасало мирное течение, не гребля против волн, не даже спокойная отсидка у берега. И как бы я ни пыталась изучить карту приливов и отливов, водоворот поднимавшийся со дна моего океана, остервенело швырял меня из стороны в сторону.
- Может поспишь, сколько ещё осталось? – посмотрев на свою руку, густо покрытую черными волосами, на которой не было часов. - Раз не хочешь говорить сейчас, поговорим потом, может за обедом, у? – с трепетом гладя мои щеки и одновременно вытирая ручьи слёз. - У тебя сколько сегодня приемов, если в обед окно, можно посидеть в Навате, я кстати сегодня с удовольствием лагман поел бы, а то холодно.
Я продолжала лить слезы с опущенной головой, но уже молча, без надрывов и громкого шмыганья.
- Что скажешь?
- У меня сегодня только один клиент, в двенадцать сорок.
- А может ну его тогда, раз ты в таком состоянии, Лер? – подняв мой подбородок. - Отмени прием, оставайся дома и отоспись хорошенько!
- Нет, наоборот, я не смогу находиться дома. – с силой зажмурив глаза, чтоб хоть как-то остановить соленные потоки.
- Как знаешь, тебе виднее, но если хочешь знать моё мнение, то сегодня тебе самой нужна помощь.
- Не путай профессиональное и личное, ты в этом ни черта не разберёшься, ясно?
- Ясно! – с приглушенной, непоказной обидой.
С той чертой, что я особенно ценила в нем. Я отчётливо понимала, что отсутствие желания всегда и во всем докапываться до правды, разбираться кто прав, а кто виноват, именно эта черта, была зачатком моего добровольного и до жути комфортного плена. Четыре года я пряталась под безопасным брезентом нашего сожительства, с человеком, которому не было равных в избегание острых углов.
Вот только не нужно составлять ложный и поверхностный портрет Алана, прорисовывая его в своем восприятии, как личность бескостную, терпящую мой упрямый, но всё-таки сломанный каблук.
Он просто слишком умен, и для своего пусть и молодого возраста, давно перерос в состояние стабильной адекватности. Его нельзя было взять громкими истериками и топаньем ножки в мини и чулках. На любой протест и негодование он отвечал просеянной трижды рассудительностью, и если человек не приходил к взаимному соглашению, или хотя бы спокойному диалогу, то Алан разворачивался на сто восемьдесят градусов, оставляя истероида наедине со своими негативными выхлопами.
А что его подкупило во мне, так пожалуй - волосы цветы шоколада, и ореховые глаза, в которых читалась глубокая русская тоска.
Список моих клиентов был совсем не внушающим. Возможно виной служил мой юный возраст, или я, по правде, была отстойным специалистом. Тем не менее я носила статус психолога, без влиятельного прилагательного как - клинический. Моей обязанностью была помощь людям столкнувшимся с трудностями, переживающих сложные жизненные ситуации; отсутствие оргазма, ночная жратва, или комплексы по поводу вислой жопы и кривых ног, но углубляться в более подробные рассказы - думаю не стоит, иначе меня обвинят в нарушении профессиональной этики. Возвращаться к упоминанию, отчего я выбрала подобную профессию, я тоже не стану, или просто совру, что очень хотела быть как доктор Курпатов или Вероника Степанова.
Тем не менее, несмотря на весьма скромный опыт в работе, я все же успела обрасти менторской чешуей снобизма. Объясню, что порой меня злобно лихорадило от всех онлайн гуру, коучей или же моих лже-коллег, приобрётших диплом спустя несколько месяцев обучения в подпольных лавочках, что трусливо прятались за огромным айсбергом под названием - «Психология».
- Моя мать недовольна мной, всегда, даже если я, казалось бы, не совершила ничего страшного…
Когда за оборванным предложением следовала затянувшаяся пауза, то это означало, что я должна вернуть разговор в русло.
- А вы, как вы реагируете на её недовольства?
- Да… признаться - никак, вернее, у меня нет никаких шансов на возражение…
- Как вы это понимаете, что у вас нет шансов?
- Ну, она не даёт мне права! – молодая девушка, чьё тело было словно связано узлами, пыталась выбраться из плена, в который, как она ошибочно полагала загнала её мать. - Она говорит, говорит, повышает тон, а если не кричит, то начинает давить на жалость, плакать! – крикнув так, что меня чуть не откинуло спиной к моему креслу.
- Остановитесь, хорошо? – придвинувшись к ней с успокаивающим жестом рук. - Откиньтесь! – встав и расправив её сутулые плечи - И освободите в конце концов свои ноги! – каждый прием эта несчастная пыталась не просто закинуть ногу на ногу, а умудриться одной ногой, обвить вторую ногу подобно змее. - А то так никуда не годится!
Подойдя к журнальному столику и налив воды.
- Возьмите. – протянув бокал и сев обратно на свой рабочий трон.
- Это невозможно, ни в какие ворота не лезет! – осушив бокал, и словно выпив не воды, а водки, девушка приобрела уверенности. - Меня трясёт, даже когда я ей просто звоню, понимаете? А после разговора, у меня так начинает болеть сердце, что я заливаю в себя корвалол! Чуть ли не весь флакон!
- Ну с корвалолом, вам следует прекратить вашу дружбу, он я слышала может привести к остановке сердца.
- И как мне быть тогда? – испуганно.
- Как часто вы общаетесь со своей матерью?
- Каждый день, либо я прихожу к ней, либо звоню…
- А что если сократить общение до двух раз в неделю?
- Вы это серьезно? – вытаращив глаза.
- Вполне.
- Послушайте, я к вам пришла… вы уж меня простите… – запнувшись - Так вот…
- Вы пришли, чтобы решить ваш вопрос в отношениях с вашей матерью! – помогая зажатой дамочке.
- Не совсем, то есть да, поэтому, но к вам, лично, по другой причине…
- Ко мне лично, по другой причине… – заметно удивившись - Простите, а какая у вас может быть ко мне, личная причина?
- Ну во-первых у вас самая низкая такса, из списка рекомендуемых специалистов, а я знаете не богато живу, деньгами направо и налево разбрасываться не могу! – эмоционально повысив голос.
- Ага… – не веря своим ушам.
- Я пришла к вам за советом, вернее за помощью, а вы что такое говорите, чтобы я мать родную… – тараторя - Куда подальше, да?
- Не совсем, я не сказала, чтобы куда подальше, я вам предложила сократить общение до здоровой дистанции. – отсчитав про себя до десяти, и незаметно выдохнув, что бывает в работе со сложными клиентами.
- А разве возможны дистанции в отношении с матерью? – с претензией.
- Ну, если следовать вашей логике, то и сложностей с матерями быть не должно.
- А это как понимать?
- Как я понимаю, в вашем мире, ваша мать занимает главенствующую роль, но эта роль на самом деле вам ненавистна. Это тот случай когда есть непоколебимое уважение, но за которым, увы, нет и не может быть любви, ибо любовь никогда не подкупается одним лишь уважением и тоталитаризмом!
- Вы просто очень молоды… – усмехнувшись.
- Возможно, даже точно, но зато я знаю, что по-настоящему родственные чувства, не должны проявляться исключительно по обязательству, как происходит в вашем случае. Вы боитесь свою мать, и от этого её ненавидите, а сейчас вы ещё больше ненавидите меня, за то, что я обнажила этот факт. – лицо девушки резко приобрело гневный свекольный оттенок - Себя вы тоже ненавидите, ненавидите за то, что пытаетесь это очень тщательно скрыть, от самой себя. Вы презираете в себе свою трусость, которая не даёт, и уже вряд ли даст вам возможность жить так как вам хочется. – заметно оценивающим взглядом проведя по ней. - Мы видимся с вами второй раз, и все что мне о вас известно - это лишь ваши натянутые семейные отношения. Как понимаю, вы не замужем?