Юлиан Семенов – Неизвестный Юлиан Семёнов. Возвращение к Штирлицу (страница 151)

ШТАУБЕ. Штурмбаннфюрер Бунвехавен!

БУНВЕХАВЕН. Я!

ШТАУБЕ. Штурмбаннфюрер Дорн!

ДОРН. Я!

ШТАУБЕ. Мои дорогие товарищи по партии великого фюрера, сегодня, 20 апреля сорок пятого года, в день рождения Адольфа Гитлера, запомните: военное поражение не есть идейный разгром. Мы восстанем из пепла… Наша задача: исчезнуть и раствориться! Нам надлежит ждать того момента, когда придет время вновь сказать нации об исторической миссии национал-социализма.

Вы – люди легенды, за вами будущее, и во имя этого будущего бесценные картины и иконы из Киева, Пскова, Харькова, Риги, Вены, Парижа, которые мы продадим за золото – в нужный момент и в необходимом месте, – дадут нам свободу маневра в борьбе за лидерство. Я молю Провидение об окончательном торжестве дела фюрера! Хайль Гитлер!

Свет еще не снят с гитлеровцев, а уже на просцениум выходят люди в штатском – мужчина и женщина; предъявляют документы полицейским, садятся к пультам слежки – диктофонным и телевизионным, – и начинают свою работу: это секретная полиция Мюнхена, наши дни.

Бюро советской газеты. Сейчас здесь СТЕПАНОВ и СУПРУГИ ФОРСТЫ. Работает телетайп; слышен стук пишущей машинки.

СТЕПАНОВ (расхаживает с трубкой у уха, разговаривает с кем-то). Нет, отчего же, я готов передать вам материалы советской прессы о трудностях, которые мы переживаем, – мы о них пишем не меньше, а больше, чем вы, только давайте уговоримся: не печатайте того, что мы не пишем, и не купируйте то, что мы считаем важным, о’кей?! (Закрывает трубку телефона, поясняет Форстам.) Простите, пожалуйста, это гамбургский издательский концерн, очень важный разговор!

ФОРСТЫ понимающе машут руками, раскладывают на столе какие-то документы, вопрошающе указывают на проекционный аппарат, мол, можно ли включить. СТЕПАНОВ, слушая собеседника по телефону, согласно кивает головой. ФОРСТЫ налаживают проекционный аппарат, начинают проекцию каких-то документов на задник.

Нет, только так не надо! Я готов на пальцах доказать, что ваша пресса печатает примерно на девяносто процентов больше негативных материалов о нас, чем мы о вас. Вы мыслите заданными схемами, вы спорите не с нами о нас, а с самим собою – это наивно! Увы, я прав. Да нет же, прав… Спросите на улице сто человек у вас, кто такой Довженко или Эйзенштейн, – ни один не ответит. Спросите наших о Ремарке или Феллини – разница будет в нашу пользу… Хорошо, проведем эксперимент, согласен… Попробую пробить, хотя, конечно, советская бюрократия – самая бюрократическая в мире… (Смеется.) Да нет, я и в Москве так же шутил бы, только, может, еще злей! Чус! До встречи. (Кладет трубку, обращаясь к Форстам.) Ну, я в вашем распоряжении. Начнем?

ФРАУ ФОРСТ. Мы-то готовы. Первый документ, которому мы придаем чрезвычайное значение, был обнаружен Фрицем двадцать лет назад…

ФОРСТ. Вы сядьте, господин Степанов. Вам будет удобнее смотреть с этого кресла.

ФРАУ ФОРСТ. Фриц чуть было не поплатился за этот документ головою…

Звонит телефон. ФОРСТЫ разочарованно переглядываются.

СТЕПАНОВ. Степанов. Слушаю. Цюрих? Давайте сюда Цюрих. Алло, вы писали, что готовы распространить документы о спекуляции серебром на бирже, господин Делоне… Я могу надеяться, что ваш материал не минует красную прессу? Да, я русский. Вот как? А демократично ли это? Вы убеждены? А как же свобода обмена мнениями? Что ж, простите… (Оборачивается к Форстам.) Вот скотина, а?! Дает объявление в газете и…

ФОРСТ. А зачем вы ему сказали, что вы русский?

СТЕПАНОВ. Я ведь рассчитывал оставить ему мой адрес. Написать: «Дмитрий Степанов, корреспондент тайваньского телевидения», что ль? Извините, одна минута, ладно?

ФОРСТЫ (вновь разочарованно переглядываясь). Да, да, конечно…

СТЕПАНОВ (набрав номер). Барышня, добрый день, соедините меня с шефом бюро «Ассошиэйтед пресс». Степанов, Россия, спасибо. Алло, Джон, привет тебе, главный противник! Ничего… А ты? Ну и слава богу. Слушай, Джон, да здравствует свобода прессы и журналистская корпоративность: словом, гад из Цюриха, ты знаешь его фирму, отказался дать мне материал о биржевиках. Закажи у него два, а? Один на мою долю. Спасибо, классовый враг, привет тебе, обнимаю!

СТЕПАНОВ (Форстам). Ну слава богу… Я весь внимание…

ФОРСТ. Меня не очень-то пускают в архивы… Нет, нет, меня не имеют права не пустить, каждый может работать там, но если за тебя никто не хлопотал, если нет рекомендательных писем и финансовых гарантий, это всегда и всюду трудно… У вас наверняка тоже… Но я смог обхитрить всех. Я сказал, что занимаюсь уголовниками ганзейских городов и поэтому ищу архивы Нарвы и Ревеля – эти города активно торговали с Гамбургом.

ФРАУ ФОРСТ. Потом во Фрица влюбилась главный архивариус…

ФОРСТ. Ах, Эва, прошу тебя…

ФРАУ ФОРСТ. Ради дела мне пришлось закрыть на это глаза…

ФОРСТ. Словом, через полгода работы я смог подкрасться к архивам не ганзейских уголовников, а нацистских…

Звонок телефона.

СТЕПАНОВ (снимает трубку). Степанов. Алло, громче! Погоди, я подключу запись! (Налаживая запись по телефону, объясняет Форстам.) Звонит коллега, ведет прямой репортаж. (Включает запись на всю мощность, запись идет на зал, слышен голос журналиста: «Я веду этот репортаж с улицы, где молодчики с кастетами, в черном, с портретами Гитлера на лацканах демонстрируют перед зданием бюро компартии, требуя…»)

Резкий обрыв записи.

Алло, алло, Пауль, алло! (Форстам.) Ну, дальше…

ФОРСТ. Господин Степанов…

ФРАУ ФОРСТ. Фриц, подожди. Мы, господин Степанов, конечно, все понимаем, но мы никак не можем пробиться к вам… Фриц, лучше-ка расскажи о Париже…

ФОРСТ. Господин Степанов, в прошлом году мы хорошо продали яблоки из нашего сада и потому смогли съездить в Париж… Может быть – чтобы вы поняли нас, если, конечно, захотите понять, – стоит послушать ряд записей?

СТЕПАНОВ (рассеянно). Да, да, с огромным интересом… Что ж там с Паулем, черт возьми… (Стучит по рычагу телефона.)

ФРАУ ФОРСТ включает запись своего диктофона.

Звучит голос.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Я Эрика Кубенмаххер, узница Равенсбрюка, работала в калийных штольнях Фольприхаузена и могу показать, что туда были привезены и спущены в период с лета сорок четвертого по весну сорок пятого…

Звонит телефон.

СТЕПАНОВ (снимает трубку). Я занят.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС…Двенадцать железнодорожных составов с произведениями искусства, вывезенными из России. Большинство заключенных были нейтрализованы после того, как разложили по полкам эти ценности. «Нейтрализованы» на языке СС означало «расстреляны». Насколько мне известно, среди оставшихся в живых, знающих о судьбе этих русских ценностей, большинство людей больных и пожилых уже. Мне думается, что француз Нах, с которым я встречалась на пересылочном пункте по дороге в лагерь, знает больше других… (Голос умолкает. Пауза.)

ФРАУ ФОРСТ. Следующая запись особенно важна…

ГОЛОС МУЖЧИНЫ. Я Жорж Нах, владелец ателье в Париже… Пожалуйста, пожалуйста, господин Форст, я готов ответить, хотя не очень понимаю, почему вас, немца, так интересуют русские ценности…

Появляется мужчина. Это ЖОРЖ НАХ.

НАХ. Я Жорж Нах, владелец ателье в Париже… Пожалуйста, я готов дать показания, господин Форст, хотя под присягой их не подтвержу… Почему? Ну, в конце концов, какое это имеет значение… Да, я был в Дахау и Маутхаузене… Я попал туда достаточно случайно. Тогда, в 40-м году, мое ателье находилось в двух шагах от бульвара Распай. Большое ателье, хотя мне едва исполнилось двадцать, – я угадал моду… Мы угадали: я и моя подруга Колетт. Это была самая красивая женщина в мире, не было женщин ее красивее…

Телефонный звонок в бюро Степанова.

СТЕПАНОВ. Я отключу телефон… (Отключает.)

НАХ. О том, что она связана с Сопротивлением, я узнал после того, как нас обоих арестовали в моем ателье. Она молчала, а ее били страшно – при мне. Меня били при ней… Я тоже молчал, может быть потому, что действительно ничего не знал про ее работу в подполье… А потом гестаповцы связали нас спиной к спине и бросили в камеру. И мы так и лежали на полу две недели… Понимаете? Мы не могли подняться. Можете представить: спина к спине с любимой, самой красивой женщиной на каменном полу? В зловонии, жидкой грязи – две недели кряду? Словом, когда я попал в лагерь, жизнь показалась мне прекрасной… Я рисовал транспаранты к гитлеровским праздникам. Писал портреты жен эсэсовцев… Сначала я пытался выразить характер, но меня за эту попытку лишили пайка и выпороли, и с тех пор я стал писать с фотографий, делая жен красивыми, даже черных рисовал голубоглазыми – это особенно ценилось… И чтобы всюду на фоне развевались черно-красно-белые знамена со свастикой… Так вот, по поводу икон… Штаубе, эсэсовец, велел мне отреставрировать две иконы из России, которые пострадали во время транспортировки – их везли вместе со скотом, кажется, с коровами… Я опознаю эти иконы из тысячи: семнадцатый век, греческая школа… Я, католик, молился на эти православные иконы из киевского собора, – нам ведь не позволяли молиться в лагере, Бог не для отверженных… Куда потом отправили эти иконы, я не знаю… Знаю только, что Штаубе перед гибелью передал их по списку рейхсминистра Розенберга своим партийным товарищам Бунвехавену и Дорну.

ЖОРЖ НАХ исчезает.

ФОРСТ. Таких показаний за 20 лет мы собрали более тысячи. Но здесь никто не хочет нами заниматься, поэтому мы и решили обратиться к вам за помощью…