Юли Велл – Смотри в оба (страница 5)

Как будто присматривался.

Полина чувствовала это кожей. Каждый раз, когда она входила в аудиторию, её взгляд невольно скользил к их ряду. И каждый раз встречался с его — серым, прозрачным, немигающим.

Она быстро отводила глаза. Садилась на своё место. Доставала тетрадь.

Но внутри всё сжималось.

В понедельник на паре по истории права она впервые заметила, что он смотрит не на доску.

Она сидела в профиль к нему — последний ряд, у окна. Свет падал сбоку, золотил её волосы. Они были русые, но не мышиные — тёплого медового оттенка, с прядями, выгоревшими на летнем солнце до почти белого. Она собирала их в низкий хвост, но тонкие пряди вечно выбивались и падали на лицо, и она поправляла их привычным жестом — тыльной стороной ладони, чуть касаясь скулы.

Скулы у неё были высокие, но мягкие, без резкости. Лицо — правильное, но не кукольное. Такое лицо бывает на старых иконах: спокойное, светлое, с чуть припухшими губами и длинными ресницами, которые отбрасывали тень на щёки.

Она была красивой. Но не той крикливой, бьющей в глаза красотой, к которой привыкли в этом университете. Не накрашенной, не уложенной, не одетой в бренды.

Она была красивой по-другому — тихо. Как утро в лесу. Как первый снег.

И Волконский, сам того не замечая, всё чаще ловил себя на том, что смотрит не на Громова, а на эту тень от ресниц на её щеке.

— Волконский, — голос профессора вернул его в реальность. — Ваше мнение о договорной теории?

— Не разделяю, — ответил он, не моргнув глазом. — Люди не договариваются. Люди подчиняются сильному.

Громов вздохнул.

— Как всегда, — пробормотал он и продолжил лекцию.

Марк толкнул Лиса локтем:

— Ты где витал?

— Не твоё дело, — отрезал Волконский.

Но краем глаза снова скользнул к последнему ряду.

Полина писала конспект. Не поднимала головы. Она вообще редко поднимала голову — только когда отвечала. И тогда весь свет в аудитории, казалось, собирался на ней.

Волконский отвернулся.

Что со мной не так? — подумал он раздражённо. Нищебродка, одежда с рынка, обувь разваливается. А я смотрю.

Он не знал ответа.

Во вторник случилось то, чего Полина боялась больше всего — встреча в узком коридоре.

Она шла на практикум по латыни, задумавшись о склонениях, и не заметила, как свернула не в то крыло. Коридор сужался, тускнел, стены теряли мраморный блеск, превращаясь в обычную штукатурку.

Она остановилась, поняв, что заблудилась.

И тут же услышала шаги.

Четыре пары.

Она замерла, как кролик.

Из-за поворота вышел Волконский. Один. Без своей свиты. Он шёл неторопливо, руки в карманах брюк, на плече — сумка через плечо. Вблизи он казался ещё выше. И ещё опаснее.

— Никитина, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах. — Ты где потерялась?

— Я… — она сглотнула. — Ищу аудиторию 412.

— Это в другом крыле. Ты зашла в хозяйственный блок.

— Я не знала.

Она опустила голову. Уставилась в пол. И тут же пожалела — потому что вспомнила, какие на ней кеды. Серые, потёртые, с отклеивающимся носком. На фоне его идеальных лоферов из чёрной кожи они выглядели как насмешка.

Волконский тоже посмотрел на её обувь.

— Слушай, — сказал он вдруг. Голос потерял обычную насмешливость. Стал почти… нейтральным. — Тебе никто не говорил, что ты странная?

Полина подняла глаза. Удивилась.

— Странная?

— Ну да. Ты не плачешь. Не жалуешься. Не бегаешь к декану. Мы тебе конспект порвали — ты новый написала. Мы тебя в столовой унизили — ты пришла на следующий день как ни в чём не бывало. — Он сделал паузу. — Ты вообще что-нибудь чувствуешь?

Полина посмотрела на него долгим взглядом. В её зелёных глазах — трава после дождя, вкрапления золота у зрачка — мелькнуло что-то, похожее на печаль.

— Чувствую, — тихо сказала она. — Просто не показываю.

Она развернулась и пошла обратно по коридору. Не побежала — пошла. Ровно, не сбиваясь. Волосы качнулись на спине — густые, до лопаток, с живым блеском здоровых, не тронутых краской волос.

Волконский смотрел ей вслед.

Она не оборачивалась.

В среду он начал следить.

Не в прямом смысле — не ходил за ней по пятам. Но он знал, где у неё пары. Знал, в какой столовой она обедает (самой дешёвой, в подвальном этаже). Знал, что она каждый вечер сидит в библиотеке до закрытия — до десяти.

Он оказался в библиотеке в среду в девять вечера. Якобы за учебником, который ему был не нужен.

Она сидела в дальнем углу, за большим дубовым столом, под зеленой лампой. Свет падал на её руки — тонкие, с длинными пальцами, без маникюра. Ногти коротко стриженные, чистые, на безымянном — полоска от старого скола лака. Она крутила в пальцах ручку, перечитывала конспект, шевелила губами — запоминала.

На ней был тот же свитер, что в первый день? Нет, другой. Такой же дешёвый, мягкий, серый. Горловина широкая, открывала ключицы — нежные, хрупкие, с ямочкой посередине. Волосы распущены, падают на плечи, прячут лицо. Иногда она заправляла их за ухо, и тогда Волконский видел её профиль — чистую линию лба, аккуратный нос, изгиб губ.

Она не заметила его.

Он стоял между стеллажами и смотрел. Минуту. Две. Пять.

Потом развернулся и ушёл.

На выходе из библиотеки его ждал Тимофей. Молчун поднял глаза от телефона, посмотрел на Лиса, потом в сторону Полининого стола.

— Что ты там делал? — спросил он. Без интонации. Просто констатировал факт.

— Ничего, — ответил Волконский.

— Врёшь, — сказал Тимофей.

И это было первое, что он сказал за неделю..

В четверг Полина почувствовала, что за ней наблюдают.

Не доказательство, не факт — шестое чувство. Она выходила из аудитории, шла по коридору, сворачивала за угол — и каждый раз ловила спиной чей-то взгляд.

Она оглядывалась. Никого.

Но тень была.

Перед сном, лёжа в своей идеально чистой комнате, она достала из кармана ту записку — «Держись. И не высовывайся».

Она перечитала её в десятый раз.

Почерк был незнакомый. Мужской, уверенный, но без вычурности. Кто написал? Кому не всё равно?

Полина не знала.