Юли Велл – Смотри в оба (страница 3)

Она закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Справлюсь.

СМОТРИ В ОБА

Глава 2. Первое правило

Первая неделя в Московском Императорском Университете прошла для Полины как под водой.

Звуки доносились приглушёнными. Лица сливались в пятна. Она ходила от аудитории к аудитории, записывала лекции, учила имена преподавателей, запоминала корпуса. Делала вид, что всё нормально.

Но всё было не нормально.

Они появились снова во вторник.

Пара по римскому праву. Та же аудитория 317. Тот же Громов. И снова дверь открылась ровно через двадцать минут после начала — достаточно поздно, чтобы привлечь внимание, достаточно рано, чтобы не пропустить ничего важного. Потому что важное для них начиналось только после того, как они садились.

Четверка заняла свой второй ряд. Волконский — с краю, чтобы видеть всю аудиторию. Шкаф — рядом, положив ноги на соседний стул. Красавчик — развалившись, глядя в телефон. Молчун — у стены, спрятав лицо за капюшоном.

Полина сидела на своём последнем ряду, сжавшись в комок. Она старалась не смотреть в их сторону. Но она чувствовала их, как чувствуют приближение грозы — спиной, затылком, каждой клеточкой.

Лекция закончилась. Полина, как обычно, собралась тихо уйти.

— Никитина.

Она замерла.

Голос принадлежал не Волконскому. Красавчик — кажется, его звали Марк — смотрел на неё с усмешкой, лениво крутя в пальцах дорогую ручку.

— Ты сегодня на семинаре по логике отвечала, — сказал он. — Профессор сказал «отлично». Ты, наверное, гордая?

Полина не знала, что ответить. Она просто стояла, сжимая лямку рюкзака.

— Она гордая, — вставил Шкаф. Его, кажется, звали Глеб. — Посмотри, как стоит. Прямая, как палка. Бюджетница, а туда же.

Волконский молчал. Смотрел.

Полина почувствовала, как щёки заливает краска.

— Я… — начала она.

— Молчи, — перебил Марк. — Когда ты открываешь рот, хочется дать тебе мелочь и отправить в переход.

Глеб заржал. Гулко, как мотор.

Полина опустила голову. Постояла секунду — и пошла. Молча. Не оборачиваясь.

Она не плакала. Плакать было нельзя. Плакать — значит, они победили.

В среду они украли её конспект.

Она положила тетрадь на парту, вышла в туалет на две минуты — и вернулась в пустоту. Тетрадь исчезла. Вместе с ней — две недели записей по теории государства и права.

Полина обошла всю аудиторию. Заглянула под каждую парту. Спросила у соседей. Никто ничего не видел. Точнее — все видели, но никто не сказал.

Она стояла посреди пустеющего класса и чувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

— Ищешь?

Она обернулась.

В дверях стоял Молчун. Тимофей. Тот, который всегда молчал. Он держал в руке её тетрадь — мятая, с вырванными страницами, с размазанной по обложке грязью.

— Зачем? — тихо спросила Полина.

Он пожал плечами. Бесцветно. Безразлично.

И бросил тетрадь ей под ноги. Повернулся и ушёл.

Полина стояла, глядя на тетрадь. Потом медленно наклонилась, подняла её, отряхнула. Вырванные страницы можно восстановить по диктофонной записи. Грязь — стереть. Слёзы — сдержать.

Она сдержала.

В четверг случился семинар по логике.

Полина готовилась к нему три вечера — перечитывала, конспектировала, искала дополнительные источники. Она хотела доказать — не им, себе — что она здесь не случайно.

Семинар вёл молодой преподаватель, Игорь Андреевич. Добрый, рассеянный, с вечно съезжающими очками. Он любил, когда студенты отвечали развёрнуто.

— Никитина, — вызвал он. — Вам слово.

Полина встала. Начала отвечать. Тихим, ровным голосом, но уверенно. Она рассказывала о логических парадоксах, о парадоксе лжеца, о проблеме определения истины.

Аудитория слушала. Даже те, кто обычно не слушал.

Потому что она говорила умно. Потому что она понимала, о чём говорит. Потому что она была настоящей.

— Превосходно, — сказал Игорь Андреевич, когда она закончила. — Блестяще, Никитина. Я давно не слышал такого глубокого ответа от первокурсника.

Полина села, чувствуя, как кровь приливает к щекам — на этот раз от гордости.

Она не заметила, как Марк в первом ряду достал телефон и что-то быстро набрал.

Но через десять минут, на перемене, она поняла.

Её лицо было в университетском чате.

Фотография, сделанная как раз в тот момент, когда она отвечала. Рот открыт, глаза выпучены, красные пятна на щеках. Подпись: «Птица Говорун. Отличается умом и сообразительностью. Среда обитания — мусорка у 317-й».

Кто-то в чате написал: «Фу, бюджетница». Кто-то: «Выгнать вон». Кто-то поставил сто смайликов со слезами.

Полина смотрела в экран своего старенького телефона, и земля уходила из-под ног.

Она не знала, как удалить это. Не знала, кому жаловаться. Знала только, что отныне каждый, кто откроет этот чат, увидит её — смешную, красную, с открытым ртом.

Она зашла в туалетную кабинку, закрылась и просидела там десять минут. Сжимая телефон в кулаке. Не плача.

Потом вышла. Умылась холодной водой. Пошла на следующую пару.

В пятницу она думала, что хуже уже не будет.

Она ошибалась.

После пар она спустилась в столовую. Обычную студенческую столовую, где давали суп за семьдесят рублей и компот за тридцать. Полина взяла поднос, встала в очередь.

И тут же почувствовала — воздух изменился.

Она не видела их. Она знала.

Волконский стоял у входа, прислонившись к стене. Марк и Глеб — за его спиной. Тимофей — чуть поодаль, уткнувшись в телефон.

— Смотрите, — громко сказал Марк. — Наша гордость. Олимпиадница. Ест суп из пакета, как человек.

Полина не обернулась. Взяла поднос. Пошла к столику.

— А ну встать, — раздалось за спиной.

Она замерла.