Юли Велл – Поцелуй на кончике ножа (страница 2)

Он заглушил двигатель в подземном паркинге перед зеркальным небоскрёбом. Лифт, карта-ключ, тихий подъём на высокий этаж. Ни слова.

Дверь открылась в тишину и полумрак.

Квартира.

Это была не явочная квартира в понимании Алисы (дешёвый ремонт, раскладной диван). Это была холодная, безупречная крепость. Стиль – минимализм, переходящий в аскетизм. Светлые стены, тёмный ламинат, мебель строгих геометрических форм, будто её расставили по линейке. Ни единой личной вещи: ни фотографии на столешнице из чёрного гранита, ни книг на полке, ни случайной кружки. Большая панорамная окна открывали вид на чёрную гладь залива и огни другого берега. Здесь пахло чистящим средством и одиночеством.

– Проходи, – наконец сказал Марк, пропуская её вперед. Его голос в этой тишине прозвучал громко.

Алиса ступила на холодный пол босыми ногами. Теперь, под ярким светом люстры-призмы, она увидела себя в огромном зеркале в прихожей и едва сдержала вскрик.

Её отражение было жалким и нелепым. «Принцесса на горошине», как он сказал. Роскошное кремовое платье, от кутюр, было безнадёжно испорчено: подол в грязи и разводах, ткань намокла и бесформенно обвисала. Идеальная укладка превратилась в крысиные хвостики, с которых стекала вода. Тушь размазалась под глазами, создавая эффект панды-беглеца. Бриллиантовые серёжки – единственное, что напоминало о её статусе – жалко поблёскивали на фоне этого катаклизма. Она дрожала мелкой дрожью, от холода и от шока.

Марк прошёл мимо, наблюдал за ней тем же оценивающим, лишённым тепла взглядом.

– Ванная там, – он махнул рукой в сторону коридора. – Полотенца в шкафу. Приведи себя в порядок. Выбрось это тряпьё, – он кивнул на её платье. – Оно тебе не понадобится.

Его тон, отдающий приказом, заставил её взбунтоваться.

– Это «тряпьё» стоит как твоя машина! – выпалила она, и её голос дрожал не только от холода.

Он медленно повернулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонёк.

– Стоило, – поправил он её. – Прошлым временем. Сейчас это грязная тряпка. Так что сожги её, если хочешь. Но здесь её не будет.

Он был прав. И от этой правоты стало ещё горше. Алиса сглотнула комок в горле и, не сказав больше ни слова, побрела в указанную сторону.

Ванная была такой же: огромная, выложенная тёмным сланцем, с душевой кабиной во всю стену и пустынными столешницами. Она заперлась, облокотилась о раковину и долго просто смотрела в сток, борясь с паникой и унижением. Потом скинула с себя это проклятое платье, сняла тяжелые серёжки (единственная ценность, которую она сжала в кулаке) и встала под почти кипяток.

Горячая вода смывала грязь, дрожь, часть шока. Но не смывала осознания: она в ловушке. В золотой, стерильной, абсолютно чужой ловушке.

Когда она вышла, завернувшись в огромное, грубое, но чистейшее банное полотенце, в спальне на кровати уже лежала стопка одежды. Простые серые спортивные штаны, чёрная футболка без принта, носки. Всё новое, с бирками, мужское, на несколько размеров больше. Унизительно. Практично.

Она надела это. Ткань была мягкой, пахнущей стиральным порошком. Рукава футболки пришлось закатать, штаны – подогнуть. В зеркале она увидела подростка, укравшего одежду у старшего брата. Но было сухо и… безопасно. На уровне базовых потребностей.

Вернувшись в гостиную, она увидела, что он тоже переоделся – в такие же простые чёрные треники и серую футболку. Он стоял у окна, спиной к ней, смотря в ночь. На столе стояли две кружки с паром.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь. – Чай. Выпей. Простынешь ещё.

Она подошла к дивану, села на самый его край, прижав колени к груди. Выпила глоток. Крепкий, горький, без сахара. Как лекарство.

Марк наконец повернулся. Теперь, она разглядела его лучше: широкие плечи, подтянутое тело, не грузное, а сильное. Лицо всё так же закрытое. Он взял свою кружку и сел в кресло напротив, на почтительном, но контролирующем расстоянии.

– Как тебя зовут? – спросил он. Первый нормальный вопрос.

– Алиса.

Он кивнул, будто занёс в базу данных.

– Марк.

Тишина повисла снова, но теперь она была другой – не беглой, а обживающей пространство между ними.

– Что будем делать дальше? – тихо спросила Алиса, глядя в свою кружку.

– Дальше, Алиса, – он произнёс её имя без особой интонации, просто как факт, – ты здесь остаёшься. Пока не пойму, что делать с тобой. Пока Борщ и его шавки не перестанут вспоминать про «девушку Марка». Пока твой папа… кто он у тебя? – он сделал паузу, и Алиса молча кивнула, подтверждая его догадку. – Пока твой папа не перестанет искать тебя с таким же рвением, как ищут сейчас.

– А что, если… я просто исчезну? Уеду. В другую страну. Всё забудется.

– Забудут, – согласился он. – Но прежде чем забыть, найдут. По кредиткам, по камерам, по связям. Ты – живая улика, Алиса. Неприятная, но живая. И я отвечаю за то, что ты увидела.

– Значит, я в заложниках, – заключила она, и голос её окреп.

– В свидетелях под защитой, – поправил он. – Разница в том, что заложников обычно убивают, когда они становятся не нужны. А свидетелей… стараются сохранить. Или сделать так, чтобы их показания стали неважны.

– Как? – спросила она, поднимая на него глаза.

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Есть варианты. Но пока мы играем по первому: тишина и время. Ты здесь. Не выходишь. Не подходишь к окнам слишком близко. Не звонишь никому. Ни-ко-му. Я принесу еду, всё необходимое. У тебя есть своя комната, ванная, телевизор без доступа в интернет, книги на полке. Роскошная тюрьма. Лучше, чем та, от которой ты сбежала?

Последний вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Алиса вспыхнула.

– Ты ничего не знаешь о моей жизни!

– Знаю достаточно, – парировал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного расчёта – горечь. – Видел десятки таких, как ты. Скучающие принцессы в золотых клетках, которым не хватает острых ощущений. Пока они не натыкаются на настоящие острые предметы. Или на пули.

– Я не за острыми ощущениями пришла в тот переулок! – вскрикнула она, вскакивая. Полотенце на волосах упало на пол. – Я просто… не могла больше дышать!

Марк не встал. Он снова взял свою кружку, отпил, оценивая её вспышку как неинтересную погодную аномалию.

– Теперь можешь. Воздуха здесь много. Он кондиционированный. Привыкай.

Алиса поняла, что спорить, плакать, истерить – бесполезно. Эта стена не пробивается эмоциями. Она медленно подняла полотенце, села обратно, сжавшись в комок.

– Надолго? – спросила она уже без надежды.

– Пока не скажу. Неделя? Месяц? Пока не решу, что безопасно. Или пока не придумаю, как тебя незаметно вывести из игры.

«Вывести из игры». Фраза звучала зловеще. Алиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– А вы… а ты чем занимаешься? – спросила она, пытаясь сменить тему, понять, в чьих руках она оказалась.

Марк усмехнулся, но это не была весёлая усмешка.

– Я «правовед». Так меня называют. Не потому, что законовед, а потому что стараюсь решать вопросы так, чтобы потом не было проблем с настоящими правоведами. Улаживаю конфликты. Считаю деньги. Делаю так, чтобы грязное выглядело чистым. Примерно как твой отец, только на другом конце пищевой цепочки.

Это было откровенно. И страшно.

– И что… что теперь? Мы просто будем тут сидеть и ждать?

– Ты будешь сидеть и ждать, – поправил он, вставая. – У меня работа. Я буду появляться. Не каждый день. Правила просты: не высовывайся, не шуми, не пытайся быть умной. В этой коробке ты в безопасности. За её пределами – нет. Для тебя, и, что важнее, для меня. Понятно?

Он смотрел на неё сверху вниз, и в его позе была непререкаемая авторитарность хозяина, охранника и тюремщика в одном лице.

Алиса кивнула, сглотнув. Силы спорить не было.

– Понятно.

– Хорошо. Спальня вторая справа. Спокойной ночи, принцесса.

Он взял свою кружку и вышел из гостиной, оставив её одну в огромной, беззвучной, стерильной комнате с видом на чужую свободу. Алиса обхватила себя руками в широких рукавах чужой футболки. Пахло стиральным порошком. И тюрьмой. Пусть и очень дорогой.

За окном плыли огни, где её, наверное, уже искали. А здесь, внутри, начиналась другая жизнь.

Глава 3. Цена тишины

День начинался не с кофе, а с отчётов, устных докладов по телефону. Марк стоял у панорамного окна своей стерильной квартиры, глядя на утреннюю дымку над заливом, и слушал.

«Правовед». Ирония прозвища не утратила для него остроты даже спустя годы. Он не воровал, не грабил, не выбивал долги кулаками. Он считал. Он структурировал. Он превращал хаотичный, убыточный и потому кровожадный бизнес старой закалки в систему с прогнозируемой прибылью и минимизированными рисками. Его отец, Владлен «Булат», вор в законе старой школы, терпеть не мог все эти «цифры», но уважал результат. Марк был его легальным будущим и его главным козырем в войне с такими же, как он, динозаврами, которые не понимали, что время кулаков и обрезов уходит.

Конфликт с Борщом был типичным для этого перехода. Борщ, туповатый, но жадный «авторитет» с окраин, лез на территорию, которую клан Булата давно считал своей – отмывание денег через сеть автомоек и ломбардов. Не делом лез, а наглостью. Засылал своих людей, портил оборудование, запугивал арендодателей. Варварские методы в утончённой схеме. Отец требовал «наказать». Марк пытался договориться, найти компромисс, даже предложил отстегнуть процент – видел в Борще тупую силу, которую можно направить в нужное русло. Но на последней встрече в тупике Борщ перешёл все границы. Потребовал не процент, а ключевой объект – элитный автосалон, через который шли самые жирные потоки.