Юки – Миф о вечной ночи (страница 4)

И это значило, что она не ушла навсегда.

Глава 3

Я стоял посреди золотого леса, сжимая в ладони тёплый амулет.

Пепел под ногами больше не мерцал — серебристый свет погас, будто вместе с Кирой ушла и жизнь этой тропы. Деревья вокруг всё ещё светились янтарём, но свет их казался тусклее, приглушённее, словно лес скорбел вместе со мной.

Я не знал, сколько стоял так. Минуту. Час. Вечность.

Амулет пульсировал в моей руке — тепло её тела ещё не остыло, будто Кира только что разжала пальцы. Я сжал его крепче, чувствуя, как серебро отзывается на мой пульс, как живое существо. Внутри металла, в самой глубине, что-то мерцало — крошечная искра, похожая на застывшую звезду.

— Ты чувствуешь её, да? — прошептал я, глядя на амулет. — Ты чувствуешь, куда она ушла.

Серебро вспыхнуло в ответ — коротко, но ярко.

И в этот момент я увидел.

Тропа, по которой я пришёл, больше не была единственной. От того места, где стояла Кира, вглубь леса уходила новая тропа — тонкая, едва заметная нить серебристого света, пульсирующая в такт моему сердцу.

Я пошёл по ней.

Лес вокруг менялся. Золотые деревья становились выше, их стволы толще, а корни — массивнее. Они поднимались из земли, образуя арки и своды, как в древнем соборе. Воздух густел, наполняясь запахом смолы, мёда и старой магии. Где-то глубоко под землёй что-то гудело — низко, ритмично, как бьющееся сердце.

Я остановился.

Передо мной было дерево.

Оно отличалось от всех остальных. Не золотое — чёрное. Чёрное, как обсидиан, с корой, испещрённой светящимися рунами, которые пульсировали в том же ритме, что и моё сердце. Его ветви тянулись к невидимому потолку, переплетаясь в сложный узор, а корни уходили глубоко в землю. И на них — я увидел это, подойдя ближе — висели амулеты. Сотни. Тысячи. Серебряные рога, переплетённые с ветвями. Такие же, как тот, что я держал в руке.

Это было кладбище.

Не тел — памяти. Каждый амулет хранил чью-то историю. Чью-то жизнь. Чью-то смерть.

— Ты пришёл, — голос был не громким, но он заполнил всё пространство вокруг, проникая в каждую клетку моего тела. — Я ждал тебя.

Дерево ожило.

Не в прямом смысле — но его руны вспыхнули ярче, и в центре ствола проявилось лицо. Древнее. Мудрое. С глазами, похожими на два тлеющих угля.

— Кто ты? — спросил я. Голос мой прозвучал тихо в этом святилище.

— Я — Сердце Леса, — ответило дерево. — Хранитель Тропы Пепла. Я видел, как приходили и уходили. Я видел, как расцветали и увядали. Я видел, как твоя спутница ушла.

— Она не спутница, — сказал я. — Она… она была…

— Она была всем, что ты успел узнать, — дерево склонило ветви. — Я знаю. Я чувствую её след в тебе. Он свежий. Но он не первый.

Я нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Дерево молчало долго. Его руны мерцали, переливаясь, будто оно размышляло. Наконец оно заговорило — и голос его стал глубже, словно он поднимался из самых недр земли:

— Ты был здесь раньше, Юки. Много эпох назад. Ты стоял на этом самом месте, держа в руке точно такой же амулет. И ты плакал.

Слова ударили меня, как физический удар. Я отшатнулся.

— Нет. Я бы помнил.

— Память — это не то, что ты хранишь. Это то, что хранит тебя. — Дерево качнуло ветвями. — Ты — не первый Юки. И Кира — не последняя Кира. Вы встречаетесь снова и снова. В каждом цикле. В каждом мире. И каждый раз одно и то же: вы находите друг друга, и каждый раз вы теряете друг друга.

Мир вокруг меня поплыл. Золотой лес, чёрное дерево, руны, амулеты — всё смешалось в водовороте. Но я устоял. Я сжал амулет Киры крепче.

— Почему? — спросил я. — Почему это повторяется?

— Потому что такова цена, — ответило дерево. — Ты — Избранный Ока. Ты должен пройти путь. А она — последняя из Пепельных. Её род был проклят за предательство. Ваши судьбы переплетены, но направлены в разные стороны. Она должна уйти, чтобы ты мог идти. И ты должен идти, чтобы она могла вернуться.

— Вернуться? — Я вскинул голову. — Она может вернуться?

Дерево снова замолчало. И в этом молчании я услышал шёпот листьев — они пели, как плакали. Как плакал я, стоя на этом месте много эпох назад.

— Всё, что уходит по Тропе Пепла, возвращается через Сердце Леса, — наконец сказало дерево. — Но для этого нужен ключ. Тот, кто будет достаточно силён, чтобы открыть путь. Тот, кто сможет заплатить цену.

Я посмотрел на амулет. Он пульсировал в моей ладони, тёплый и живой.

— Какую цену?

Дерево не ответило прямо. Вместо этого оно подняло одну из своих ветвей, и с неё сорвался амулет — точно такой же, как мой. Он упал в пепел у моих ног, и пепел вокруг него вспыхнул серебром.

— Ты уже знаешь, — сказало дерево. — Ты всегда знал. Просто ещё не вспомнил.

Я наклонился и поднял амулет. Он был холодным. Мёртвым.

И вдруг — я увидел.

Видение накрыло меня, как волна.

Я стоял на этом же месте. Много эпох назад. В руках у меня был амулет — тёплый, живой. Рядом стояла девушка. С рогами. С хвостом. С глазами, полными слёз.

Она говорила:

— Я должна уйти. Чтобы ты мог пройти путь.

А я отвечал:

— Тогда я буду ждать тебя. В каждом мире. В каждом цикле. Пока не вернёшься.

И я отдал ей свой амулет. Тёплый. Живой. Отдал часть себя.

Она взяла его. И ушла в пепел. А я остался. И плакал.

Видение рассеялось.

Я стоял на коленях посреди золотого леса, сжимая в руках два амулета — один тёплый, один холодный. И я понимал, что должен сделать.

— Я должен отдать ей свой, — прошептал я. — Чтобы она могла вернуться.

Дерево молчало. Но его руны пульсировали медленнее — будто оно вздыхало.

— Ты помнишь, — сказало оно. — Наконец-то помнишь.

Я поднялся на ноги. Сжал тёплый амулет — амулет Киры. И холодный — тот, что был моим много эпох назад.

— Как мне вернуть её?

— Иди по тропе до конца, — ответило дерево. — Там, где Тропа Пепла встречается с Морем Забвения, ты найдёшь Врата. За ними — она. Но помни: Врата откроются только для того, кто готов заплатить цену.

— Я готов.

Дерево склонило ветви.

— Тогда иди. И пусть пепел помнит твой путь.

Я развернулся и пошёл.

Тропа Пепла снова мерцала под ногами — серебристая, живая. Она вела меня вглубь леса, прочь от чёрного дерева, прочь от кладбища амулетов. Я сжимал в одной руке амулет Киры, а в другой — свой. Древний. Холодный. Но теперь, когда я нёс его, он начал теплеть.

Где-то в глубине леса снова запели. Тонко, протяжно, на языке, который я теперь понимал.