Юхани Ахо – Юха (страница 3)

— Вот как? И любишь же ты хвастать, кто бы ты ни был!

— Разве ты не знаешь, кто я такой?

— Имя на лбу у тебя не написано.

— Слыхала ли ты когда-нибудь о Шемейке из Ухтуа? — Он выпрямился и скрестил руки на груди.

— Шемейка из Ухтуа! — воскликнула Марья.

— Да, ты слыхала когда-нибудь о нём?

— Этот известный карел! — вырвалось у неё.

— Вот именно.

— Сын Хилаппы?

— Да, да.

В эту минуту со двора послышался голос Юха.

— Что это нужно твоему старику?

— Он просит, чтобы ты подержал мешки, пока он будет наполнять их.

Шемейка повернулся и вышел из избы.

Вот что, значит, он один из тех. Один из Шемейков, из самой знатной и богатой семьи Карелии… Ещё маленькой девочкой, живя у матери Юха, она слышала немало рассказов о них. О них говорили с ненавистью, страхом и проклятиями; их называли поджигателями, убийцами и насильниками… И этот-то хотел «взять» её, но не мог оставить лодку! — Марья машинально взялась за какую-то работу, не сознавая, что она делает, всё время вставая, подбегая к окну, возвращаясь на место и снова подходя к окну. Наконец, она увидала, что Шемейка взвалил себе на спину один из мешков, но покачнулся от тяжести и опустился на крыльцо. Тогда Юха, как ни в чём не бывало, взвалил себе на спину оба мешка и пошёл. Марья презрительно засмеялась. — Пусть он только попробует насмехаться над ним! «Кривоногий»! Без этого кривоногого был бы теперь в водопаде. И ты ещё имеешь наглость посвистывать. Не думай, что я стою здесь для того, чтобы любоваться тобой, — нечего косить на меня глаза! — И Марья отошла от окна.

Но она всё-таки не утерпела, вышла из избы и увидала, как Шемейка ловко перескочил через забор. Работница, стоявшая у хлева, тоже видела это.

— Ишь ты, какой прыткий! Кто это?

— Это Шемейка из Ухтуа.

— Наконец-то мне удалось увидать его!

----

Через несколько времени Марья услыхала, что Шемейка и Юха возвращаются домой, оживлённо разговаривая друг с другом. По-видимому, оба были в превосходном настроении. Шемейка нёс на спине кожаную котомку.

— Он не уехал? — спросила Марья мужа, когда Шемейка вошёл в избу.

— Нет, он остался.

— Почему?

— Ну, не сердись, это славный парень. Он говорит, что завтра должен встретиться здесь со своими попутчиками. Приготовь ему баню, накорми как следует и уложи спать в одной из каморок.

— Баня у меня готова.

— Ты сама приходи поддавать жару.

— Довольно с вас и Кайсы.

— Нет, ты хозяйка… Послушай, Марья… не уходи… Не будешь больше сердиться?

Он собрался с духом и робко погладил её. Она сделала вид, что ничего не замечает, и только слегка уклонилась от его ласки. Юха показалось, что земля уходит у него из-под ног.

— Баня готова! — крикнул он Шемейке, который в это время вышел из избы.

Марья бегом стала спускаться к берегу.

— Какая у тебя красивая жена, — заметил Шемейка, глядя ей вслед.

— Да-а.

— Ты любишь её?

— Ещё бы! Она для меня дороже всего на свете. Ну, а как насчёт твоей жены?

— Я не женат.

Подойдя ближе, они увидали Марью. Она стояла, повернувшись к ним спиной.

— Эй, хозяюшка! — крикнул ей Шемейка. Но Марья даже не посмотрела на него, и только услыхав, что они влезли на полок, она вошла в баню и стала парить веники.

— Какой ты молодчина! — сказал Юха. — Спина у тебя, как сосна, ноги, как у лося, бёдра, как у молодого жеребца. Неудивительно, что ты так легко скачешь через заборы. У меня ноги немного кривые. Это оттого, что я слишком рано начал ходить. Ну да ничего, это мне не мешает.

— Вот вам, — сказала Марья, протягивая им из двери веники.

— Входи, входи, нечего представляться стыдливой. Посмотри-ка на его руки, видно, что не знают грубой работы. Ну вот и уронила!

Марья подняла веники и дала один мужу, а другой бросила Шемейке.

— Ай! — закричал он.

— Что, больно?

— Да.

— В каком месте?

— Нельзя сказать.

Жара, хорошее настроение и водка всё сильнее действовали на Юха. Он смеялся, шутил и болтал без умолку. Марья только огрызалась на него.

— Ещё жару! — крикнул Шемейка. — Поддавай жару, красавица!

— Ещё?

— Нет, теперь довольно.

Марья как будто назло плеснула ещё один ушат воды и вышла в предбанник, куда до неё между ударами веников доносился весь разговор.

— Давай сюда, я помогу тебе, — сказал Юха. — Ложись! И поддала же она жару, не поскупилась. Она это умеет, если только захочет. Кто бы мог подумать, что у меня, старого калеки, такая молодая и красивая жена!

— Какой же ты калека?

— Может быть, Марья так и не досталась бы мне, — продолжал Юха, слегка понизив голос и думая, что говорит шёпотом, — повернись на бок. — Может быть, она никогда и не досталась бы мне, если бы я сам не воспитал её для себя. Я нянчился, возился с ней, как настоящая нянька… Мать её пришла к нам в голодный год, родила девочку и умерла. Я учил её читать, отдал в школу и потом женился на ней, хотя мать и отец ни за что не хотели позволить мне этого, так как у неё за душой и медного гроша не было. А ведь, кроме того, она русская.

— Русская?

Удары веника смолкли.

— Ну да, она из тех краёв, по крайней мере её мать. А впрочем, никто ничего наверное не знает. Может быть, она крепостная, которая убежала от своих господ. Там, говорят, хозяева делают со своими слугами всё, что им вздумается.

— Дай-ка мне веник.

— А чёрт с ним с родством! В моих глазах она не стала хуже от этого. Мать моя хотела, чтобы я взял богатую, и за меня всякая, конечно, пошла бы с радостью, потому что всем лестно попасть в хорошую, богатую семью.

— Замолчи! — прошипела Марья про себя.

— Мать моя терпеть её не может. Когда она приезжает к нам в гости, то иногда так расходится, что я должен скорее увозить её домой. Надо сказать правду, она многому научила Марью. И вот теперь она часто говорит: «Если бы я только знала, что воспитаю себе из неё невестку, то я не научила бы её даже нитку вдевать в иголку». Да, что я ещё хотел сказать? Повернись теперь на живот!

— Спасибо, довольно, — послышался голос Шемейки. — Ты заговорил о том, что тебе ненужно было богатство.

— Да, да, конечно. — Марья услыхала, как Шемейка сошёл с полка и сел на лестницу. Юха ещё не сходил вниз и продолжал говорить; слышно было, как он изо всех сил бил себя веником. — Вот, вот, мне было всё равно до всех остальных, это словно вошло в мою кровь. Я любил только Марью. Ах, какой она может быть доброй и ласковой!