Юхани Ахо – Юха (страница 4)

Шемейка засмеялся коротким, неприятным смехом.

У Марьи явилось желание швырнуть в них поленом.

Юха замолчал на минуту, потом продолжал:

— Эту баню мы выстроили вместе. Здесь прежде была лесосека. Когда я ещё был холостым, то постоянно приезжал сюда рубить и жечь лес, и со мной всегда приезжала Марья. «Возьми с собой нищенку», говорила мать, «она будет ближе к своей родине». Мы приезжали сюда вдвоём, я ни слова не говорил ей, хотя уже давно решил, что она будет моей женой. Я плотничал, а Марья собирала мох и затыкала им щели. Избу мы тоже строили вместе. И, несмотря на то, что она уже была взрослая девушка, я ни разу даже не притронулся к ней. Мы жили совсем, как брат и сестра, до самой свадьбы и даже некоторое время после. Полей мне воды на спину! — Вот так, спасибо…

— У вас нет детей? — спросил Шемейка.

При этом вопросе Юха вдруг очнулся. Что это…? Кому он рассказывал всё это? Чего он так разболтался?

— Нет, — ответил он коротко.

Марья вся горела от стыда и злобы. Что за дурак! Выставляет и её и себя на посмешище перед каким-то чужим человеком.

Услыхав, что они уже начали полоскаться, она выскользнула в сени и спряталась за дверь. Вскоре из бани вышел Шемейка и медленно пошёл по направлению к избе, не заметив её, — высокий, стройный, со смуглой кожей, от которой поднимался пар. Марья задумчиво смотрела ему вслед, когда в дверях показался Юха. Приземистый, неуклюжий, он быстро ковылял на своих кривых ногах и скоро нагнал Шемейку. Они пошли рядом. Молодой жеребец и старая кляча… И, глядя им вслед, Марья вдруг разразилась громким, резким хохотом. Она не отдавала себе отчёта в том, почему она смеётся, и тем не менее продолжала смеяться всё время, пока раздевалась и мылась на полке.

Когда она подходила к избе, то увидала Юха, который сидел на крыльце, держа на коленях рубашку. Увидя её, он многозначительно подмигнул ей.

— Ты уже вымылась? Отчего ты не позвала меня? Я помог бы тебе.

Марья готова была прибить его.

— Надень рубашку и не болтай попусту, — сказала она сердито, проходя мимо него.

— Дай мне остыть немного.

Войдя в сени, Марья обернулась и сказала ласковее:

— Ужин готов.

Шемейка сидел за столом, держа в руках серебряную фляжку и стаканчик. На нём было чистое бельё — тонкая белая рубашка, вышитая у ворота и на плечах.

— Не хочет ли хозяюшка попробовать нашего напитка? — спросил он.

— Это что? Водка?

В эту минуту в избу вошёл Юха в своей грубой рубахе, с голыми, волосатыми ногами.

— Нет, не водка, — заметил он. — Такой странный вкус… Во всяком случае она годится для женских губ, да.

— Я бы и не потчевал, если бы она не годилась.

Шемейка протянул Марье серебряный стаканчик и не спускал с неё глаз всё время, пока она только слегка прикоснулась губами, потом немного отпила, сделала ещё глоток… тут он вдруг взял у неё из рук стаканчик и, продолжая в упор смотреть на неё, одним глотком допил то, что оставалось в нём.

— Очень вкусно, спасибо, — сказала Марья.

Шемейка всё ещё смотрел на неё.

— Хозяин был прав.

— А что?

— Он смело может хвастать своей женой. Но только если бы она была моей, то я одел бы её в шёлк. Поищем, не найдётся ли у меня чего-нибудь для тебя.

— Отлично!! — сказал Юха, обрадованный тем, что на этот раз она не собиралась отказываться от подарков.

Шемейка засунул руку в котомку и вынул пёстрый шёлковый платок, который он развернул так, что конец его задел Марью по лицу.

— Вот, вот! — воскликнул Юха.

— Сколько он может стоить? — дрожащим голосом спросила Марья, рассматривая платок.

— О цене не беспокойся, — сказал Юха.

— Да, да, мы уж сговоримся, — заметил Шемейка.

— Ты хочешь купить это?

Марья обратилась с вопросом к мужу, но смотрела на Шемейку.

— Как его носят, на шее или на голове?

— На шее, — ответил Шемейка, встал, взял у неё из рук платок, накинул его ей на плечи, подтянул на спине, расправил на груди, потом попросил её подержать концы, несколько раз перевернул её и толкнул к мужу.

— Вот как должна наряжаться твоя жена! Теперь недостаёт только пряжки!

— Показывай, показывай! — сказал Юха.

— У меня уже есть.

— Верно, медная?

— Конечно, откуда взяться золотой?

— Медь для шёлка не годится, нужно золото.

Юха увидал, что Марье очень хочется иметь золотую пряжку. Наконец-то у неё явилось хоть какое-нибудь желание! И она получит то, чего хочет, хотя бы это украшение стоило столько же, сколько стоит хорошая лошадь.

— Показывай скорее, выкладывай!

Опять рука Шемейки скрывается в котомке и вынимает из неё свёрток, завёрнутый в шёлк. Он развязывает его и вынимает коробку, наполненную небольшими вещицами всевозможных форм и величин, раскладывает их на столе, снова собирает в кучку — они звенят, как золото, как серебро, — берёт одну из них — золотое украшение, вроде броши со сверкающими камнями и длинной свешивающейся цепью. Марья следит за всеми его движениями с напряжённым вниманием.

— Вот это как раз для тебя. Возьми.

— Нет, нет!

— Бери же.

— Нет, это слишком дорого.

— Сколько бы там ни стоило, об этом нечего говорить.

— Но ведь ты не можешь…

— Я не могу?

И Юха побежал в свою каморку.

Марья примерила украшение.

— Дай мне, я прикреплю его, — сказал Шемейка. — У нас такой обычай: тот, кто дарит пряжку, тот и прикалывает её.

— Разве ты даришь её мне?

— Уж не хочешь ли ты дождаться старика? Может быть, он сделает это лучше меня?

— Нет, нет… Но не могу же я принимать подарки от чужого человека, — сказала Марья беспомощно.

— Чужого? От человека твоего племени!

— Я и сама не знаю, какого я племени.

— А я знаю и вижу.

— Что ты видишь?

— А вижу то, что вижу! — Шемейка отошёл немного назад и окинул её взором с ног до головы. Потом он начал прикалывать пряжку к её груди: левой рукой он приподнял платок, а правой воткнул в него иглу и заколол брошку — медленно, но ловко, — потом взял Марью за плечи, повернул её, поправил платок на спине, поддернул его. У Марьи было такое чувство, словно он держит её в своих объятиях. Она хотела бежать, но не трогалась с места. Грудь у неё порывисто поднималась и опускалась, глаза сверкали от возбуждения и радости.