Юхани Ахо – Юха (страница 1)
Юхани Ахо
Юха
I.
Приземистый человек, одетый в грубую рубаху из домотканой материи, с берестяными башмаками на ногах, рубит деревья на склоне высокой горы. Не успеет упасть на землю одна берёза, как уже листва другой начинает трепетать, и щепки разлетаются в разные стороны. Не выпрямляя спины, он рубит одно дерево за другим, точно ивовые кусты.
Гора, на склоне которой он работает, лежит посреди необозримой, пустынной местности; там и сям возвышаются горы, точно кочки на затопленном лугу. Все они до самой вершины покрыты лесом, за исключением той, на которой работает этот человек; с солнечной стороны она до половины вырублена, но видно, что со временем лес на ней будет уничтожен до самой вершины. Внизу, среди густого леса, в просеке зеленеет небольшое поле, засеянное рожью; ещё ниже, по другую сторону, виднеется крестьянский двор. Он расположен на длинном мысу, а кругом синеют небольшие озёра, заливы, пенятся водопады и пороги…
Двор виден, как на ладони, с того места, где рубит деревья человек. Вот он перестал работать, посмотрел вниз на своё поле, на избу, на водопад… потом взмахнул топором, как бы желая всадить его в пень, чтобы отдохнуть немного, однако, вместо этого принялся за новое дерево и продолжал рубить равномерными, однообразными движениями — приземистый, в грубой рубахе, с берестяными башмаками на ногах.
— Сегодня они опять поссорились, опять наговорили друг другу обидных слов. Подумать только, что она могла сказать это! Может быть, это и правда, но как у неё хватило духу сказать ему: «Старый хрыч, кривоногая обезьяна?..»
— Разве я виноват в том, что у меня от природы есть недостаток? Ведь она видела это, когда выходила за меня; ведь знала же она, что я прихрамываю на левую ногу! — но как она могла сказать это?!
Он перестал работать, положил топор на землю и сел.
Прежде, когда у неё вырывалось недоброе слово, она сейчас же раскаивалась, и дело кончалось миром. Если бы она сегодня сама принесла мне обед, то всё было бы хорошо. Если бы я издалека услыхал её шаги, то показал бы ей, что я всё давно забыл. Приди она сюда сегодня, как бывало прежде, с весёлой песней, я замычал бы ей в ответ, как бык, я заревел бы, как медведь, в знак того, что всё забыто.
Он попробовал вообразить себе, что Марья ещё придёт. Листва тихо шелестела, колеблемая тёплым ветерком, тишина действовала так успокаивающе. — Ну, а если она даже и сказала это? Ведь она не хотела обидеть меня. Я посажу её на ту раздвоенную берёзу, на которой она так часто сидела девочкой. Я назову её лесной королевой, — ей нравится, когда я называю её так, хотя она и делает вид, будто совсем не слушает меня. «Помоги мне, Юха», вдруг крикнет она, — «мне самой не сойти вниз». И тоненькая, лёгкая она обнимет меня за шею, я понесу её на своих руках и спущу на землю только там, внизу.
Юха сидел неподвижно, скрестив руки на коленях и неопределённо глядя на поваленные деревья. Он так и видел перед собой Марью такой, какой она была в первое время после свадьбы. Простоволосая, со спущенным на плечи платком, она ходит по их первой лесосеке, на которой они вместе работали. Он рубил деревья, а она обрезала листья для корма скоту и ветви на веники небольшим серпом, который он сам для неё выковал. И так она приходила к нему в лес, в течение нескольких лет — весёлая и жизнерадостная. Её песни приносили ему удачу во всех его работах. Юха отлично знал, почему посевы его не трогают ни морозы, ни засухи: ведь в доме у него поселился добрый гений леса, прекрасный цветок Карелии, владычица этих необозримых мест, которая пришла к нему Бог весть из какого уголка, далёких неведомых гор.
Теперь Марья уж не приходит к нему на работу, не позволяет ему брать себя на руки, не приносит ему обеда: она сердита на своего старого мужа и неласкова с ним.
И всё-таки Юха напряжённо прислушивался к каждому звуку даже тогда, когда щепки со свистом разлетались в разные стороны.
— Что это? Кажется, кто-то крикнул? — Он стал пристально всматриваться в даль и вскочил на камень, на котором только что сидел. Нет, никого не видать! Но, может быть, это крикнули там, внизу? С противоположной стороны отлично видно, кто идёт. Оттуда открывается вид до самой избы вдоль тропинки по лесосеке и по полю. Если бы он уже раньше не стоял там, такое бесчисленное количество раз, напрасно ожидая Марью, то он и теперь пошёл бы туда. Но он остался на старом месте, схватил топор и с таким рвением принялся за работу, что каждое поваленное дерево приближало его к тому месту, откуда открывался вид на дорогу. Он рубил только ближайшие деревья, чтобы скорее достигнуть цели.
Нет, никого не видать! Коровы спокойно лежали на солнце и лениво пережёвывали жвачку. По заливу медленно скользили две лодки, третья шла сзади, ближе к берегу, как бы скрываясь в тени. Юха сейчас же узнал, что первые две лодки были с русской стороны и, по-видимому, принадлежали коробейникам-карелам. Не трудно было догадаться, что они и не думают огибать мыса, а собираются пристать к его берегу и перетащить лодки по суше на ту сторону, чтобы избежать опасных порогов. Им наверное понадобится лошадь. Не пойти ли туда? Впрочем, Марья поможет им.
Третья лодка принадлежала угольщикам. Юха сейчас же узнал её. Он отвернулся и стал рубить деревья, направляясь вверх по горе, а потом обратно, и снова пришёл к месту своего наблюдения. Однако и теперь никого не было видно. Он вырубил ещё один ряд деревьев, но тут им овладела сильная усталость, и он опустился на камень. Как у них дошло до этого?
— Прежде она всегда сама приносила мне обед, как бы далеко я ни работал, приносила жареную рыбу и простоквашу… теперь я слишком стар для неё. «Старый хрыч, кривоногая обезьяна…» может быть. Но разве я хоть раз упрекнул её в том, что она была бедна, что у неё гроша за душой не было, когда я брал её? Что я выстроил ей дом, вырубил лес, засеял поле? Не всё ли равно, сколько мне лет и на кого я похож, лишь бы я был мужчиной, настоящим мужчиной. Надо смотреть, на что человек годен… Разве не стоит там изба, выстроенная моими собственными руками в глухом непроходимом лесу на берегу пенящихся порогов? А конюшня, сараи, хлев, баня, лошадь и пять коров? Скажи-ка мне, Марья, кто ещё сделал бы всё это для нищенки, для найдёныша без роду без племени? Неужели было бы лучше жить рабой у себя на родине или работницей в доме моей матери? А как ты меня отблагодарила за всё? Уж не думает ли она, я терпела кое-как, пока он не был таким старым, не кряхтел и не охал…
Юха сейчас же раскаялся. — За что я обвиняю её? Ведь она была тогда ещё совсем ребёнком. Я сам должен был понять. А теперь? Ах, если бы она хоть раз порадовалась тому, чему радуется моё сердце! Если бы она как-нибудь сказала мне: «Вот ты вырубил и ещё большой кусок леса. Какое у нас будет хорошее поле». — Нет, на это нечего рассчитывать… Всё дело в том, что у неё нет детей. Она тоже грустит об этом. И их у нас никогда не будет. Откуда же им быть, когда она сама не хочет…
Вдруг он услыхал удары топора! — неверные, нерешительные, наносимые неопытной рукой. Юха вздрогнул и вскочил. Неужели это Марья? Что, если она сама несёт ему обед и по дороге остановилась, чтобы нарубить ветвей? Кто знает, быть может, она уже давно там?
Но это была не Марья, а Кайса. Может быть, она послала Кайсу вперёд, а сама придёт после с обедом? Нет, в руках у Кайсы был узел с едой.
Работница начала было развязывать узел, но Юха остановил её и сказал, что пойдёт домой. Он очень устал, да к тому же сегодня суббота, и надо закинуть сети.
Сначала дорога шла по небольшому ржаному полю, вдоль опушки недавно вырубленного леса, потом через молодой лесок спускалась вниз, откуда доносился шум водопада и где между деревьями белела пена. Но вот деревья густой стеной снова закрыли водопад, дорога поднялась в гору, потянулась через луга и, наконец, привела к дому.
Марья как раз доила коров. Услышав шаги, она подняла голову, чтобы посмотреть, кто идёт, но сейчас же отвернулась, успев, однако, бросить на мужа холодный, презрительный взгляд.
Значит, она ещё не успокоилась и не раскаялась в своих словах! Пожалуй, она ещё подумала, завидя меня: «Вот идёт этот старый дурак, эта кривоногая обезьяна». И Юха казалось, что при каждом шаге, который он делал, в спину ему вонзались острые стрелы.
Он отрезал себе краюху хлеба, спустился к берегу, вытащил сети, сел в лодку и отчалил от берега.
Когда Марья увидела мужа, какой-то внутренний голос шепнул ей, что она должна сказать ему ласковое слово, но горло у неё как-то странно сдавило, и она не в состоянии была произнести ни звука. А там где-то глубоко копошились мысли: «И так это будет всегда, и я ничего не могу поделать, ничем не могу помочь. Я не могу быть ласковой с ним, как бы ни молили меня об этом его собачьи глаза. Я не виновата в том, что один вид его напоминает мне отвратительную жабу. Да и я сама немногим лучше его…»
«В следующий раз я ни слова не скажу ему в ответ, рта не раскрою. И кто просил его любить меня? Отлично мог довольствоваться тем, что я служила у них работницей. Зачем ему понадобилось сманивать меня к священнику?..»
Вдруг позади неё раздался весёлый мужской голос: