Юхани Ахо – Совесть (страница 1)
Юхани Ахо
Совесть
I.
Это была всё та же старая песня, повторяемая без конца, на разные лады, старая и надоедливая, особенно в такой день, как этот, когда завывала буря, лил дождь, когда нечего было и думать о том, чтобы ловить рыбу, и не хотелось приняться за что-нибудь другое. Да, это была всё та же старая, но вечно новая песня — песня о море и о тех дарах, которые оно даёт. Эта тема для разговоров была неистощима. Мало ли чего можно было порассказать о богатых уловах в былые времена и о ничтожных теперь. Но язык развязывался ещё больше, когда являлся посторонний человек — вот как теперь, например, когда слушателем был важный барин, приехавший на остров в моторной лодке. К тому же он слушал с видимым удовольствием, а потому особенно приятно было раскрыть свою душу и облегчить сердце.
Заезжий барин, высокий чернобородый мужчина, сидит, прислонясь к стене, вытянув во всю длину ноги, и молчит, покуривая толстую сигару и как-то загадочно улыбаясь. Дед попивает из своей рюмки и болтает без умолку. Он уже совсем беззубый, но высокий и жилистый, с загорелым лицом; щёки у него сизовато-красные, обличающие его склонность к спиртным напиткам.
— Да, да, разве трудно было бы жить и строиться, если бы времена были такие, как прежде! И почему бы не строить и не устраиваться, как тебе удобнее, если бы корабли садились на мель, как в добрые старые времена? А разве теперь этого дождешься? Чёрта с два! Тьфу!
— Папа! Да не плюй же ты прямо на сапоги барина!
— Молчи!… Я и не думаю плевать на сапоги… я мимо…
— Уж вы простите, барин… папа настоящий поросёнок.
— Не беда… да здравствует свобода! — и приезжий захохотал так, что у него затрясся живот.
— Поросёнок? Говори уж прямо: свинья! Как ты и хотела сказать и как ты говоришь, когда у нас нет чужих.
— За ваше здоровье, хозяин!… Не забывайте же вашей рюмки… А это ваша дочь?
— Вы угадали. А это Сёдерлинг… Меня зовут Уттер, по имени этих шхер. Здесь наш род жил испокон веков… Да, так Сёдерлинг — муж моей дочери, а эта бледная девчонка — их дочь, а вот тот долговязый парень — их сын. А городская франтиха, которая подавала нам кофе, в некотором роде невеста их сына… да только шут их знает, когда они улягутся на брачную постель, раз у них и постели-то нет! Калле был в море и уже успел накопить малую толику денег, да всё пошло прахом… море отняло…
— Да чего ты болтаешь? Барину совсем неинтересно это слушать!
— Напротив. За ваше здоровье!
— За ваше здоровье, за ваше здоровье! Хорошая это штука, превкусная… Так это виски?… Приходилось мне слышать об этом товаре, а вот попробовать пришлось в первый раз. Да, да… о чём это я говорил?… Да, я только хотел сказать, что, если бы дело обстояло, как в добрые старые времена, то жить было бы не хитро… Ведь прежде можно было забирать себе с берега и то и другое; не проходило года, чтобы не потерпело крушения какое-нибудь судно… Ну, а теперь этого и не дождаться, хотя бы бушевала самая ужасная буря. А впрочем, теперь и бурь-то не бывает таких, какие бывали раньше. Конечно, иногда ветер и повоет и посвистит, и гром погромыхает, так что кажется, будто и невесть какая непогода, как, например, сейчас, да какого чёрта…
— Дедушка! — сказала с тихой укоризной бледная молодая девушка, хрупкая и болезненная на вид.
Она сидела в другом конце избы, и её большие карие глаза резко выделялись на измождённом лице. Однако старик не обратил внимания на её укоризну и продолжал, как ни в чём не бывало:
— Нет, куда там, теперь таких бурь больше не бывает! А если и поднимется даже такой шторм, при котором на ногах трудно устоять, то проклятые пароходы выходят из этой передряги, словно гусь из воды. Да чего им бояться, с их-то машинами, непроницаемыми перегородками, двойным дном и всяческими приспособлениями? А тут ещё к их услугам и маяки, и баканы, и вехи, и каждый подводный камень обозначен, да чего там… знаков на море столько же, сколько фонарей в городе. А в прошлое лето эти черти поставили сирену также и на Сэлыперё, на этом последнем месте, где ещё изредка происходили крушения, и море давало кое-что… И теперь эта чёртова сирена орёт и завывает, словно настало светопреставление, когда тумана ещё почти и не видать! И придумают тоже! Говорят, что там и телефон устроен… Эх, да и какая радость теперь, если даже когда-нибудь с судном и случится грех… Вот хотя бы три года тому назад, когда летом средь бела дня во время полного безветрия один англичанин напоролся своим гнилым дном на Рэфшер. Не успели мы подъехать к месту крушения, как туда уже налетели эти прохвосты из Ревеля и обсели все шхеры, словно чайки дохлого тюленя. Вот каковы времена! А ведь бедному рыбаку приходится жить тем, что даёт море. И теперь мы только облизываемся, а иногда вытираем свой голодный рот масляными тряпками, которые изредка находим в кильватере русских броненосцев.
— Ну, папа, всё-таки иногда мы получаем что-нибудь и получше, — заметила хозяйка.
— Есть о чём говорить! Неужели ты думаешь, что могут идти в счёт какие-то несчастные брёвна, которые изредка прибивает к берегу, когда разрываются плоты в Котке. Вот уже пять лет мы собираем лес, чтобы обшить нашу избу, и всё ещё не может… Нет, скоро, кажется, и за деньги нельзя будет купить дерева, раз теперь дерут по две марки за сажень! Тьфу!… Ну, вот, теперь я плюнул на свои собственные сапоги. Послушай, Эмма, может быть, ты запретишь мне и это?
Раздался дружный хохот, и даже бледная серьёзная девушка, сидевшая у окна, не могла удержаться от улыбки… А кроме того, всё, что говорил старик, была истинная правда.
— Ну, а разве рыба ничего не даёт вам? — спросил гость.
— Рыба… верьте или нет, но рыба теперь не даёт ничего. Когда во внутренних шхерах выберут всю рыбу громадными неводами, то на нашу долю не остаётся и чешуйки. А если иногда и посчастливится немножко наловить рыбешки, то разве на неё есть какая-нибудь цена?… В былые времена всё годилось, вали себе в бочку всё, да продавай!… А теперь изволь выбирать, да укладывать, да сортировать, да посыпать сахаром, да солью, да перцем, да всякой всячиной… Некогда нам возиться с этим, да и не умеем мы. Нет, кончено с рыбой… не стоит с ней и пачкаться больше!
— Да разве раньше было действительно лучше?
— Конечно. Не проходило и года, чтобы какой-нибудь корабль не терпел крушения тут, у наших шхер. Но не надо думать, что наши шхеры были лучшим местом крушения. Нет, но всё-таки можно было жить. Прибивало к берегу и доски, и брёвна. Каждое строение на этом острове выстроено из леса, который подарило море. Вот и в этой избе нет ни одного покупного бревна. А раз даже к нашему берегу подплыла целая каюта. Она и сейчас стоит там на горе. Да чего там! Получали мы и сладкое, и крепкое… Раз прибило целый бочонок с коньяком. Получали мы также муку и хлеб… а раз выбросило на берег целый ящик с изюмом.
— Я была ещё совсем маленькой девочкой, — вставила хозяйка, — когда это случилось, но я хорошо помню, как мама целый год варила суп с изюмом… Да вон и тот кофейник прибило к нам, и в нём была ещё кофейная гуща, так что пришлось только разогреть его…
— Да, да, — продолжал дед. — Море брало, но море и давало, и никогда не торговалось. А вот теперь оно только завывает, словно голодный волк. Из одних только обломков корабля можно было в прежние времена построить себе целую избу. Вот и сосед мой на другой стороне острова — кстати сказать, это настоящий прохвост, разбойник и грабитель утопленников — да, так он выстроил себе великолепный сарай из одних только мачт и рей! Прежде в шхерах жилось лучше, чем на материке… торпары жили лучше хозяев. Случалось, что хозяева приезжали к нам, чтобы попросить у нас в долг.
— Ну, только не у нас, — заметила хозяйка. — У тебя, папа, никогда не было денег в заводе… мы даже брали в долг деньги у других и пропивали их.
— Верно. Но отчего бы нам не пить? Я начал пить, когда был мальчишкой… да я и не запомню даже того времени, когда бы я не пил… так уж давно я начал.
— А сколько же вам лет теперь?
— Хорошенько вам не могу сказать, но семьдесят-то мне наверное стукнуло. Только я их и не чувствую, потому что, сколько бы я ни выпил, меня не сшибает с ног. Ну, конечно, зимой другое дело, потому что в гололедицу не так-то легко удерживать равновесие… приходится ползать на четвереньках… Да это пустяки. Стоит мне забраться в свою лодку, как я опять чувствую себя молодцом. Когда я сижу в лодке и гребу, так никто ни за что не распознает, пьян я или трезв… Да чего уж там! Я пил и все пили, и жили долго, и множились, как патриархи Израиля… Да, тогда времена были другие!… За ваше здоровье, господин… господин… право, не знаю… я сидел тут и распивал виски чужого господина и не знаю даже, как величать его…
— Консул!…
— Консул, коммерции советник… так я и думал. Вы, должно быть, чёртовски богаты, раз вы только ради удовольствия держите такую лодку. А нельзя ли мне спросить, каким образом вы так разбогатели, господин консул?
— Море, море сделало меня богатым… Будем надеяться, что и вас когда-нибудь море обогатит.
— Будем надеяться… ха-ха-ха!… Да, будем надеяться, что разразится такая буря, какой ещё никогда не бывало; будем надеяться, что она загасит все маяки и выбросит ваши корабли к нам на берег… ха-ха-ха!