Юхани Ахо – Совесть (страница 4)

— Девушки, идите пить кофе, а потом и вы отправляйтесь на гору посмотреть, нет ли у моря какого-нибудь подарка для нас, — сказала с насмешкой хозяйка. — Может быть, глаза у вас острее, чем у мужчин.

Ханна стояла в сенях и причёсывалась, капризно надув губы. Хельга сидела уже за работой в избе и плела сети, выгнув спину, отчего её грудь казалась ещё более впалой. Руки её быстро двигались, а глаза блестели, точно в лихорадке. Время от времени она бросала быстрый взгляд в окно и потом так же быстро снова устремляла их на работу, точно хотела победить в себе любопытство.

— Впрочем, ничего вы на море не увидите, — продолжала хозяйка. — Оно такое же скаредное, как и всегда, на берег не выбросило ни щепочки. А если бы даже оно и выбросило что-нибудь, то наши милые соседи уже давно завладели этим. Во всяком случае жена Корсу чуть ли не на рассвете караулила и осматривала берега. Наверное, оба они всю ночь поочерёдно караулили.

— И вы тоже ходили смотреть на гору? — спросила Хельга.

— Конечно. Я бегала смотреть, пока варился кофе… Интересно, куда девались Корсу и его сыновья? Вот уже два дня, как их не видать и не слыхать. Наверное они подстерегают добычу у внешних шхер и нам туда не стоит уж заглядывать. Но мне кажется, что наши мужчины могли бы также, как и они, караулить там ночью… Слышали вы что-нибудь ночью, девушки?

— Я, по крайней мере, ничего не слыхала, — ответила Ханна.

— А мне казалось, что кто-то кричит о помощи, что подают сигналы выстрелами… Ну, да мало ли что мерещится в бурю?… В одном только я уверена, что кто-то прокрадывался мимо нашего амбара к Змеиным шхерам. Днём эти проходимцы боятся показываться в наших краях, а ночью они рыскают здесь и тащат себе всё, что плохо лежит. Мне казалось даже, что перекатывают по горе пустые бочки. Я натягивала одеяло себе на голову, но это не помогло. Господи, хоть бы ночью-то иметь покой!… Лежишь и ждёшь чего-то…

— Мать! — сказала вдруг Хельга.

— Что тебе?

— Ничего.

— Может быть, и ты слышала что-нибудь ночью?

— Нет.

— Да, тяжко жить на свете! Хорошо, что ещё кофе-то у нас есть… Завтра надо выехать в море ловить рыбу. Вот уже три недели, как дует этот ветер, так надо надеяться, что он пригнал к нашему берегу хоть салаку. Ну, а салака — это наше последнее утешение. Как бы то ни было, а в конце-концов ею только мы и кормимся. Ах, будь у нас мужчины другие, а не такие олухи да лентяи, так и жизнь была бы другая!

Ханна сочувственно кивнула головой.

— Мама, — сказала Хельга тихо, — не брани отца, когда он придёт.

— А разве он уже идёт? Только тебе незачем учить свою мать…

С минуту в избе царило молчание. Калле встал, надел куртку и вышел. В окно было видно, что он направляется к берегу.

— Вон отец спускается с горы, — сказала Сёдерлингша. — Ну, а я пойду доить корову…

Когда вошёл Сёдерлинг, она не могла удержаться, чтобы не попрекнуть его:

— Чего ты так скоро вернулся? Посмотрел бы ещё в бинокль, — может быть, и нашёл бы то, чего ждёшь.

— Я ничего не жду… я так только смотрел.

— Ладно… ты, должно быть, любовался красивым видом? Ну, и любовался бы ещё некоторое время… А жена Корсу была ещё там?

— Я не видал её.

Сёдерлингша стояла уже в дверях, но вдруг остановилась и сказала:

— Нельзя ли узнать, что наши мужчины собираются сегодня делать? Мне кажется, что тебе и Калле не мешало бы окучивать картошку сегодня…

Тут её прервала Хельга:

— Вон Калле выезжает в море!

— Вот как!… Никто не гнал его в такую погоду в море. Да и к чему теперь ехать туда, всё равно он ничего не найдёт, — всё уже убрали соседи. Всё-то у нас шиворот навыворот… Послушай, Сёдерлинг, я приду потом помочь тебе с картошкой… В порядке ли плуг?

— Должно быть, в порядке, — ответил Сёдерлинг вяло.

Однако, по-видимому, он не был вполне уверен в этом, потому что встал и стал рыться в ящике с гвоздями и, найдя то, что ему нужно было, вышел из избы.

Когда он ушёл, хозяйка обратилась к Ханне и спросила:

— Уж не пробежала ли между тобой и Калле кошка? Что это он убежал, не сказав ни слова?

— А я почём знаю, — ответила Ханна. — Не могу ли я воспользоваться сегодня котлом для белья? — спросила она после некоторого молчания.

— А на что он тебе?

— Я хочу выстирать своё бельё.

— Не собираешься ли ты уезжать в город? Хельга говорила мне, что ты грозила Калле уехать.

— Уеду я или не уеду, но бельё я всё-таки могу выстирать.

— Ладно, ладно, иди стирай.

— Хорошая у меня будет невестка, — сказала Сёдерлингша, когда Ханна вышла. — Этакая фря! И жалеть было бы нечего, если бы она уехала! Такая городская франтиха не под стать бедному рыбаку.

Все разошлись в разные стороны — к огорчению Хельги — все сердитые, недовольные друг другом с самого утра. В избе осталась одна Хельга со своей работой. На щеках её горели яркие пятна, глаза были полны слёз. Её тонкие, худые пальцы быстро работали, прибавляя в сети петлю за петлей, один узел за другим. Время от времени её впалую грудь потрясал сухой, глухой кашель.

Ей вдруг стало ясно, что она поступила нехорошо, молясь накануне Богу и прося о кораблекрушении. Разве можно просить Бога о гибели других? В Евангелии сказано даже, что надо молиться за своих врагов… Так неужели же она должна молиться Богу о том, чтобы и Корсу также получил что-нибудь от моря?… Ах, поскорее бы съездить в церковь и там поговорить с учительницей…

Сёдерлингша возвратилась из хлева с полным ведром пенящегося молока. По-видимому, настроение её изменилось, и лицо стало приветливее.

— Какое счастье иметь такую корову, как наша Тепла! — сказала она. — И какая она ласковая, точно сама радуется, что даёт нам молока… Развеселись, Хельга. Не огорчайся, что я иногда ворчу. Ведь мне приходится всё на своих плечах нести… Вот и плуг не был бы в порядке, если бы я не напомнила об этом отцу… А ветер как будто утихает. Пожалуй, к полудню станет тихо, тогда нам ночью можно выехать ловить рыбу. Завтра, Бог даст, мы заготовим целую бочку салаки. — Дай-то Бог…

— Знаешь, как бы ни было у меня тяжело на душе, мне всегда становится легче, когда я подумаю о том, что всё, что у нас есть, мы приобрели честным путём. Каждый раз, когда море выбрасывало что-нибудь, мы заявляли об этом властям, как это полагается по закону… И на рынке я никогда не обвешивала никого, и салака у меня в бочках всегда одинаковая, какая внизу, такая и наверху. По крайней мере, совесть моя спокойна, и я ничего не боюсь. А вот Корсу — другое дело. Он каждую минуту должен бояться, что его накроют в том или другом.

— Пожалуй, он и не знает, что значит бояться…

— Говорила я тебе, что сказал как-то пастор?

Хельга отлично знала, что ей расскажет мать, но она ничего не имела против того, чтобы услыхать это ещё раз и доставить матери удовольствие.

— «Сёдерлинги — это дворяне шхер. Они старого, хорошего рода. Пожалуй, они единственные вполне порядочные люди в шхерах. Никогда не было слышно, чтобы кто-нибудь из них украл, обманул или солгал. И разве не странное совпадение, что сосед таких людей — первый плут в шхерах?» Ведь так он, кажется, сказал учительнице?

— Да, учительница передавала мне это…

Сёдерлинг приотворил дверь и сказал:

— Плуг готов и стоит на картофельном поле. Идём, что ли?

— Сейчас, сейчас… Хельга, не сиди в избе весь день. Сходи-ка лучше на Змеиные шхеры и посмотри, не загнало ли в залив лещей.

С этими словами Сёдерлингша быстро вышла из избы и пошла к картофельному полю.

Немного спустя Хельга сложила сеть и тоже вышла.

III.

Ветер утих, и небо прояснело. Не успела Хельга пройти и нескольких шагов, как сквозь тучу показалось солнце. Она вдруг почувствовала физическую потребность согреться в солнечных лучах и укрыться от ветра. Она сразу решила, куда ей пойти.

Быстро зашагала она по узкой тропинке вдоль косы, отделяющей небольшую бухту от моря. Перепрыгивая с камня на камень, она очутилась, наконец, по другую сторону бухты на Змеиных шхерах.

Это был довольно высокий островок с отвесными скалами, поднимавшимися прямо с моря и отлого спускавшимися внутрь острова в виде уступов. Середина острова напоминала громадную опрокинутую чашку, края которой упирались в хаос каменных глыб. В расселинах скал там и сям росли узловатые сосны, на солнечной стороне склон был покрыт вереском и черникой. На этом склоне, защищённом высокой скалой, никогда не было ветра, даже в бурю, и сюда не доносились морской шум и гул прибоя.

Это место Хельга облюбовала, когда была ещё маленькой девочкой. Это был её собственный мирок, полный сказочной прелести и всегда новый для неё. Сюда она всегда заходила, когда собирала ягоды, и здесь отдыхала, прежде чем возвратиться домой. Любила она также взбираться на самую вершину острова, поднимаясь с одного уступа на другой. Здесь на куполообразной вершине, поросшей черникой и мелкой корявой сосной, было одно небольшое местечко, очень удобное для отдыха. Оно было устлано мягким мохом, и посреди зелёной площадки росла одинокая ольха с прямым стволом и круглой верхушкой.

Ветер ещё не совсем улёгся, и листва ольхи шелестела как-то нервно и нетерпеливо. Теперь солнце светило ярко, но море всё ещё пенилось над подводными камнями и мелями. Время от времени солнце закрывала разодранная туча, и тогда ложилась тёмная тень, сперва на усадьбу, где отец и мать, согнув спины, работали на картофельном поле и где от котла Ханны поднимались резвые струйки дыма, а потом на сторону Корсу. Впрочем, его усадьбы почти не было видно, из-за пригорка выглядывал только конёк крыши и слуховое окно, напоминавшее глаз, неусыпно наблюдающий над владениями Сёдерлингов.