Юхан Рюндберг – Ночной Ворон (страница 3)
Схватив нож с тарелки, он поднес его к Микиному лицу, так близко, что она увидела селедочные кости на жирном кончике.
– Посмотрим, что будет, если я отрежу эти лопухи.
Мика почувствовала вкус крови во рту – так крепко он сжал ее руку. Пастор неподвижно замер за стойкой. Будь на месте здоровяка кто другой, он бы вмешался. Но и Пастор понимал, что это полицейские. Он и пальцем не шевельнет, даже если они приведут свою угрозу в действие.
Мика сделала глубокий вдох. А потом посмотрела здоровяку прямо в глаза.
– Не отрежете – в нашем заведении слишком тупые ножи, – сказала она недрогнувшим голосом. – Но если отпустите меня, я распоряжусь, чтобы их наточили.
Смысл ее слов медленно просочился в замутненное спиртным сознание здоровяка. Блестящие губы растянулись в улыбке, и он наконец отпустил ее руку.
– На этот раз тебе повезло, – сказал он. – Если проследишь, чтобы наши рюмки не пустели, так и быть, останешься при ушах.
Мика кивнула:
– Благодарю вас, сударь.
Кровь возвращалась в онемевшую руку, пальцы покалывало.
Полицейские продолжали пить, хотя уже с трудом сидели прямо. Когда «Часовня» закрылась, Пастору пришлось проводить их до дверей, сами бы они просто не нашли выход.
– Это могло плохо кончиться, – недовольно заметил Пастор, гремя мелочью в кассе. – Тоже удумала, подслушивать полицейские разговоры.
Мика не ответила. Она все еще злилась, что Пастор так обошелся с бездомным мальчиком. Но если с ним спорить, можно вовсе остаться без получки. В конце концов Пастор перестал греметь и швырнул ей десять эре. Мика молчала и не двинулась с места. Рука болела. Ей угрожали, да ее вообще чуть не убили. Она заслужила еще как минимум пять эре. Но Пастор захлопнул крышку кассы: разговор был окончен.
Зажав монетку в руке, Мика побежала вниз по улице Уксторьйсгатан. Она держалась поближе к домам, там, куда падал свет фонарей. Обычно она не боялась поздно возвращаться домой, но то, что она услышала в «Часовне», напомнило ей об ужасных событиях прошлого года. О чудовище, про которое писали газеты. О слухах, которые, подобно зловонию, расползлись по городу, заставляя людей запирать двери и ставни задолго до наступления темноты. Правда, то, что случилось в прошлом году, не должно повториться. Ведь палач сделал свою работу.
Глава 4
Городового звали Вестерберг. Он умирал со скуки. Волоски на верхней губе были зализаны в жидкие усики. На вид ему было от силы лет двадцать. Мика подумала, что, может, он никакой и не городовой вовсе. У настоящих полицейских наверняка есть дела поважнее, чем регистрировать новорожденных младенцев. Может, он еще учится.
Вестерберг равнодушно посмотрел на девочку, спавшую в своей кроватке.
– Так, значит, это и есть ребенок, – констатировал он и провел двумя пальцами по усам, будто хотел убедиться, что они на месте.
«Нет, – так и подмывало сказать Мику, – это собачка в подгузнике».
Ей пришлось ущипнуть себя, чтобы не рассмеяться. Не хватало еще схлопотать затрещину от этого клоуна.
Они прошли в приютскую контору, расположенную рядом с детским отделением. Амелия открыла архивный шкаф и разыскала нужную бумагу. Это была метрика девочки, документ, который составляют на всех детей, когда они поступают в приют. В метрике регистрируется имя ребенка, его вес и рост. И имена родителей, если таковые имеются.
Вестерберг достал из сумки записную книжку, перо и чернильницу.
– Имя, фамилия? – спросил он, обмакнув перо.
– У девочки пока нет имени, – виновато ответила Амелия. – Мы обычно ждем несколько дней – на случай, если объявится кто-то из родственников. Иногда такое бывает.
– Нет, я про нее…
Он указал пером на Мику.
– А, – сообразила Амелия. – Можете просто написать «Мика», у нее нет фамилии. Но она и сама все вам скажет. Она выросла в приюте и теперь уже здесь работает.
Мика смотрела, как Вестерберг выводит корявый икс рядом с ее именем. Стыд обжег лицо. В мире за приютскими стенами у большинства людей есть имя и фамилия. Имена без фамилии есть разве что у животных.
Вестерберг повернулся к Мике.
– Можешь немного рассказать о мужчине, который принес ребенка? – спросил он медленно, как будто разговаривал с птицей и хотел, чтобы та повторила сказанное.
Мика пожала плечами.
– Я видела его совсем не долго, – ответила она. – Раньше он никогда сюда не приходил. И это скорее был мальчик, чем мужчина. Где он работает, я не знаю, но пахло от него не так, как пахнет от скорняков, и, судя по рукам, он точно не грузчик и не каменщик. Нос поломан, но неплохо сросся. Лицо рябоватое, может, он литейщик или…
Амелия пихнула ее в бок, – ишь разболталась, – и Мика примолкла.
– Да уж, такая и правда сама все скажет, – недовольно пробурчал Вестерберг.
Мика вновь почувствовала, как запылали ее щеки, но все-таки не удержалась и добавила:
– И вот еще что: левая нога у него чуть короче правой.
Вестерберг повел бровью.
– Что ты сказала?
– Я догадалась по следам на снегу, – объяснила Мика. – Каблук у него только на левом ботинке. Но ботинки точно парные.
Перо живо заскрипело по бумаге.
– А мальчик не сказал, чей это ребенок?
– Нет, но у него был такой вид, словно он очень сильно кого-то боялся. По-настоящему.
В глазах Вестерберга мелькнула искорка любопытства.
– И кого же он боялся?
– Он сказал, Черный Ангел знает, что это он забрал ребенка, – ответила Мика.
– Черный Ангел? – недоверчиво переспросил Вестерберг.
Мика кивнула:
– Так он сказал.
Вестерберг снова макнул перо в чернильницу. На бумаге расползлось несколько клякс. Кончик его языка так высунулся изо рта, что едва не касался траурной вуали усиков.
– А можешь хоть примерно сказать, в котором это было часу? – спросил он.
– В половине третьего ночи, – ответила Мика, не дав Амелии и рта раскрыть.
Городовой Вестерберг был явно раздражен:
– Откуда ты знаешь, что была половина третьего?
– Половина фонарей уже погасла, – объяснила Мика. – Значит, точно пробило два. Но прачки еще не приходили, на снегу не было следов от их тачек, а они обычно забирают белье около трех.
Вестерберг в третий раз неохотно макнул перо в чернила. Видно было, что он уже устал записывать.
– Ну вот, я выяснил все, что мне нужно, – сказал он. – Если только ты не хочешь рассказать что-то еще.
Мика ответила не сразу. Этот силуэт, который она видела на другой стороне улицы, – вправду ли там кто-то стоял или ей почудилось? Немного подумав, она покачала головой:
– Нет, это все.
Вестерберг вздохнул с облегчением. Он взял метрику девочки и в левом нижнем углу поставил свою подпись.
– Наболтала за двоих, – шепнула Мике Амелия. – Иди-ка займись делом, а я провожу господина полицейского.
Мика сделала книксен, однако Вестерберг встал и вышел не попрощавшись. Метрика осталась лежать на столе. Обычно все документы хранились в шкафу под замком. Мика не удержалась и прочла: