Юхан Рюндберг – Ночной Ворон (страница 2)

– А что, Амелия вам разве не говорила? Всех уродов приносят ночью, таковы правила. Днем это просто невозможно. Если важные дамы с нашего Франтовского променада[1] увидят урода, их кондрашка хватит.

Мика задумчиво нахмурила лоб.

– Если хорошенько подумать… – продолжила она, глядя на бледные мордочки своих подопечных, – то всех вас принесли ночью.

В столовой стало тихо, как в склепе. Кристина, Оссиан, Аксель, Маргит и остальные в ужасе разинули рты с недожеванными комочками хлеба.

– Ты врешь, – сказал наконец Эдвин, заглядывая в глаза других детей в поисках поддержки. – Скажите же, она врет?

Мика выдержала паузу – несколько мучительных секунд, но, когда уголков ее рта наконец коснулась улыбка, все в столовой облегченно захохотали.

– Ну все, доедайте скорее, – сказала она. – Я вам не рассказывала, как Руфус однажды так примерз попой к стулу, что Амелии пришлось отпиливать его ножовкой?

– Нет, расскажи! – попросил Аксель.

– Да она опять шутит, неужели не ясно, – вздохнула Маргит.

Дети заскрежетали стульями, поднимаясь из-за стола. Мика собирала кружки, чувствуя легкие угрызения совести. Не перестаралась ли она? Одно дело – быть бедным. Быть грязным и ходить в залатанной одежде. Но ни один приемный родитель не захочет взять некрасивого ребенка. Разве что в работники – в таком случае внешность не важна. Это знали все приютские дети. Порой надо смеяться над тем, чего боишься больше всего. А дальше будь что будет.

В дверях Мика столкнулась с Руфусом.

– Ты что, новенький? – спросила она. – Я ищу одного мальчика, как две капли воды похожего на тебя, только вид у него такой, будто его окунули в выгребную яму.

– Ты сама-то себя в зеркале видела? – фыркнул Руфус.

Обычно Руфус был с головы до пят покрыт сажей, так как отвечал за поддержание огня во всех печках и каминах приюта. Но сейчас он выглядел на редкость отмытым. Конечно, не идеально чистым, однако кое-где, между наиболее въевшимися пятнами, проглядывала розовая, как у поросенка, кожа.

– Амелия послала меня за полицией, – вздохнул Руфус. – Девочка сирота, поэтому ее надо сразу зарегистрировать.

Мика знала новые правила. Сдать ребенка в приют стоило четыреста крон, сумма огромная. Но если родители не установлены, то и плату взять не с кого. Чтобы приют получил хоть какую-то денежную компенсацию, полагалось вызвать полицию и зарегистрировать сироту.

– Может, ты сходишь? – попросил Руфус Мику. – Ведь ты ее приняла.

– Мне некогда, – ответила Мика. – После двенадцати мне надо в «Часовню».

Руфус недовольно поморщился. Мало того что пришлось оттирать с себя сажу в ледяной воде за здорово живешь. Но нет, в придачу ему еще тащиться в полицию.

– Я ее с ночи не видела, – сказала Мика. – Давай сходим проведаем ее?

Руфус пожал плечами:

– Давай.

Отделение для малышей находилось на другом конце двора. Когда Мика и Руфус вошли, девочка была на руках у одной из кормилиц и, тихонько похрюкивая, сосала грудь. На макушке, поросшей нежным пушком, поблескивали крошечные капельки пота. Мика осторожно подошла ближе, чтобы не помешать. Из-под ночной рубашки торчали две тонюсенькие ножки. Но чего-то не хватало. Кожаный браслетик исчез.

– Ну все, хватит с тебя, – раздраженно сказала кормилица и спрятала грудь. – А то моему ничего не останется.

– У нее на ноге был браслетик, – вырвалось у Мики.

Взгляд кормилицы почернел.

– И что? – рявкнула она. – Хочешь сказать, я его украла?

Мика едва увернулась от затрещины. Кормилица выругалась, поднялась со стула и оправила платье. Особо не церемонясь, она сунула девочку в кроватку.

– Это ты о чем? – прошептал Руфус.

– Когда ее принесли, у нее на ноге был кожаный браслетик, – ответила Мика. – А теперь его нет.

Руфус недоуменно смотрел на нее:

– Не понял. Ты хотела взять его себе?

– Нет, конечно, идиот, – прошипела Мика.

Неужто он мог подумать, что она способна что-то взять у новорожденного ребенка?

Когда кормилица ушла, они осторожно подошли к кроватке. Девочка лежала на спине и смотрела в потолок. Из уголка рта тянулась тоненькая ниточка молока. Мика стерла ее указательным пальцем. Тощие ножки сучили в воздухе. В приюте половина новорожденных детей умирали в первые же полгода. Но девочка выглядела крепкой. Может быть, она выживет. Мика очень надеялась на это. Она еще никогда сама не принимала ребенка.

В кроватке лежали два скинутых носочка. Мика наклонилась и натянула их на голые пятки.

– С днем рождения, – прошептала она.

Девочка весело дергала ножками, ведать не ведая, где очутилась.

Глава 3

«Часовня» находилась в конце улицы Лунтмакарегатан, недалеко от площади Уксторьет. Мика ходила туда трижды в неделю на работу к Пастору. На самом деле это была никакая не часовня, а кабак. А Пастор – никакой не священник, скорее наоборот. Поначалу Амелия была против. Кабак – не место для девочки. Но потом уступила. Как ни крути, это была работа вне стен приюта, а Мике уже скоро двенадцать, начинать школу в ее годы поздно. К тому же читать она выучилась сама, в школе она бы только зря теряла время.

Посетителей пока было мало. Но скоро работы на табачной фабрике, что на улице Бруннсгатан, закончатся, и тогда найти место в кабаке будет трудно. «Селедка» – корявыми буквами вывел на доске Пастор. Вот и все угощение. Городские заставы закрылись, и крестьяне не могли привозить в город свои товары. Но гостей это не слишком смущало: они веселились, пока была выпивка.

– Обнеси-ка еще разок вон тех, в углу, – сказал Пастор, ставя на поднос две кружки.

Мика налила пиво и смахнула пену. У стены, возле камина, съежившись, сидел мальчик. Мика узнала его. Это был один из бездомных ребят с площади Хёторьет. На вид ему было лет восемь. Их взгляды встретились, и мальчик поднес указательный палец к губам. Мика потянулась за второй кружкой и украдкой кивнула, надеясь, что Пастор не заметит мальчика. Но тот, конечно, все видел.

– Эй ты! Вон отсюда!

Мальчик вздрогнул.

– Еще одну минутку, пожалуйста, – взмолился он. – Я никому не помешаю. Прошу вас.

Пастор устало посмотрел на него. От холода люди впадали в отчаяние, старики и дети тайком пробирались в кабак, чтобы погреться. Каждый день в сараях и под мостами находили тела замерзших. Погибших было так много, что газеты уже перестали о них писать. В начале зимы Пастор еще, бывало, позволял бездомным зайти погреться. Особенно детям. Но сейчас, три месяца спустя, он стал так же неумолим, как мороз на улице. Тех, кто ничего не заказывал, выпроваживали за дверь.

Пастор обогнул барную стойку, подошел и уже занес ногу для пинка. Мальчик весь съежился. Но в последнюю минуту Пастор передумал. Мальчик выглядел больным и мог не выдержать его удара. Поэтому Пастор просто схватил его за шею – такую тонкую, что пальцы сомкнулись, – и выкинул на крыльцо, как мешок с картошкой.

– Дверь закрой, черт тебя дери! – почувствовав сквозняк, рявкнули мужики за столиком в углу.

Пастор поспешил закрыть дверь.

Мика научилась различать завсегдатаев кабака. Тех, кто работал на кожевенной фабрике, можно было узнать по запаху. Тех, кто на табачной, – по рукам. Посетители в углу не относились ни к первой, ни ко второй категории. Хотя на них не было формы, Мика догадалась, что они из полиции, – по тому, как остальные старались сесть подальше и не смотреть в их сторону. Так, словно от полицейских несло насилием, с которым они сталкивались каждый день.

Мика поставила кружки на стол. Полицейский покрупнее знаком велел наполнить и рюмки тоже. Мика принесла штоф крепкой из шкафа за стойкой. Рука крупного парня дрожала, когда он протянул свою рюмку. Но не от холода и не с похмелья. Это было что-то другое. В его глазах мелькнуло что-то, что напомнило Мике о мальчике, приходившем в приют ночью. Страх.

Мика наполнила рюмки, в то время как полицейские продолжали разговаривать вполголоса.

– Мы с Нурделем прибыли на место первыми, – сказал крупный. – Но теперь-то я думаю, лучше бы мы не спешили.

Он поднял рюмку, и его лицо скривилось в гримасе, когда ее содержимое обожгло горло.

– Тело было практически обескровлено, как туша убитого зверя.

– Ты же сказал, вы застали его в живых?

Крупный полицейский недовольно посмотрел на пустую рюмку и кивнул:

– Застали… Мы только и успели, что услышать его последние слова. Он сказал…

Опрокинув рюмку и дождавшись, пока на язык упадет последняя желанная капля, он перегнулся через стол и шепотом договорил:

– Что за ним приходил Ночной Ворон.

Мика задержалась у соседнего столика. Повернувшись спиной к полицейским, она притворилась, будто протирает упавший нож. Сзади раздался неуверенный голос худого:

– Вы наверняка ослышались. Ты же не хочешь сказать…

В следующую секунду кто-то схватил Мику за предплечье. Так крепко, что малейший поворот запястья – и рука бы переломилась, как прутик. С колотящимся сердцем Мика обернулась и оказалась лицом к лицу со здоровяком. Щеки его горели от выпитого. Нос был покрыт синей сеткой замерзших жилок. В глубоких впадинах под бровями прятались глаза, похожие на лужи с мутной талой водой.

– У фрёкен длинные уши, – сказал он, и изо рта у него кисло пахнуло спиртным и гнилыми зубами. – Сдается мне, они слышат больше, чем им положено.