Юай Чоксахват – Золотой миллион (страница 22)
В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые показать свое детище на стоянке такси, произошло печальное для всех частников событие. В Москву прибыла большая партия новых "Рено". Козлевич даже не пытался с ними конкурировать. Пальму он сдал на хранение в придорожное кафе и отправился на заработки в провинцию.
Арбатов, где у него теперь не было личного транспорта, пришелся шоферу по душе, и он решил остаться здесь навсегда.
Адам Казимирович представлял себе, как усердно, с удовольствием и, главное, честно он будет работать в сфере автопроката. Виделось ему, как ранним утром стоит он на дежурстве у вокзала, ожидая прибытия поезда из Москвы. В теплой куртке, сдвинув на лоб очки, он приветливо предлагает носильщикам сигареты. Чуть поодаль зябнут немногочисленные таксисты. Они переминаются с ноги на ногу от холода. Но вот раздается громкий сигнал прибытия поезда. Пассажиры выходят на привокзальную площадь и с удивлением останавливаются перед машиной. Они и не ожидали, что в арбатовскую глушь уже добралась идея автопроката. Сигналя клаксоном, Козлевич везет пассажиров в гостиницу. Работа есть на весь день, и все рады воспользоваться услугами современного транспорта. Козлевич и его верный автомобиль – постоянные участники всех городских свадеб, экскурсий и праздников. Но больше всего работы летом. По выходным на машине Козлевича выезжают за город целые семьи. Слышен беззаботный смех детей, ветер треплет шарфы и волосы, женщины оживленно болтают, отцы семейств с уважением смотрят на спину водителя и расспрашивают его о том, как обстоят дела с автомобилями в Европе.
Так рисовалась Козлевичу его новая, прекрасная жизнь в Арбатове. Но реальность в кратчайшие сроки разрушила воздушные замки, построенные воображением Адама Казимировича, со всеми его башенками, подъемными мостами и флагами.
Первым делом подвел график движения поездов. Скорые и пассажирские поезда проезжали станцию Арбатов без остановки, принимая сигналы и сбрасывая почту на ходу. Пригородные поезда приходили всего два раза в неделю. Они привозили в основном мелких торговцев и ремесленников с сумками и коробками. Как правило, эти пассажиры машиной не пользовались. Экскурсий и праздников не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. В Арбатове для свадебных процессий привыкли нанимать конные повозки, которые в таких случаях украшали лентами и цветами, что очень нравилось гостям.
Однако поездки за город случались довольно часто. Но они были совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни детей, ни веселых подружек невесты, ни оживленной болтовни.
В первый же вечер, освещенный тусклыми уличными фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день безуспешно простоял на площади, подошли четверо мужчин. Долго и молчаливо они разглядывали автомобиль. Потом один из них, невысокий, с сомнением спросил:
– Всем можно покататься?
– Всем, – ответил Козлевич, удивляясь нерешительности арбатовских жителей. – Пятьсот рублей в час.
Мужчины зашептались. До водителя донеслись вздохи и слова: «Может, прокатимся, ребята, после смены? А удобно ли? По сто двадцать пять с человека – не дороговато ли? Да ладно…»
И впервые просторный салон автомобиля принял в свое нутро арбатовцев. Несколько минут пассажиры молчали, пораженные скоростью передвижения, запахом бензина и свистом ветра. Потом, охваченные неясным предчувствием, тихонько затянули: «Как быстро дни летят…». Козлевич переключил передачу. Мимо промелькнули темные очертания закрытого магазина, и машина выехала на проселочную дорогу.
И вот, наконец, видавшая виды "Газель" приняла в свой пропахший бензином салон первых пассажиров. Несколько минут все молчали, оглушенные ревом мотора и мельканием огней за окном. Потом, поддавшись какому-то смутному порыву, тихо затянули: "Всё проходит, словно миг один..." Козлевич переключил на вторую передачу. Мимо проплыли темные силуэты заброшенных складов, и машина вырвалась на освещенную луной трассу.
"Жизнь прожить - не поле перейти..." - тоскливо подхватили пассажиры. Им вдруг стало жаль себя, обидно, что не успели пожить, как следует. Припев грянули уже во всю глотку:
"На посошок, на дорожку, эх-ма!"
– Стой! – вдруг заорал кто-то с заднего сиденья. – Разворачивай! Душа горит!
В городе к компании присоединились несколько пластиковых бутылок с "беленькой" и какая-то широкоплечая дама. За городом устроили пикник, закусывали салом и солеными огурцами, а потом, без всякой музыки, принялись танцевать под луной.
Измотанный ночными приключениями, Козлевич проспал весь день в своей "Газели" на стоянке. А к вечеру явилась вчерашняя компания, уже изрядно подвыпившая, снова залезла в машину, и всю ночь они катались по окрестностям. На третий день все повторилось. Ночные загулы развеселой компании продолжались две недели подряд. Радости автомобилизации оказали на клиентов Адама Казимировича странное влияние: лица у них распухли и в темноте светились, как подушки. Один из них, с куском колбасы, торчащим изо рта, напоминал зомби из телеграма.
Они стали нервными, дергаными, и в разгар веселья вдруг начинали плакать. Однажды самый отчаянный из них привез к машине мешок гречки. На рассвете гречку отвезли в деревню, обменяли на самогон, и в этот день в город уже не вернулись. Пили с мужиками на брудершафт, сидя на стогах сена. А ночью жгли костры и плакали особенно жалобно.
В последовавшее затем серое утро кооператив "Линейщик", где этот самый отчаянный работал заведующим, а его веселые товарищи числились членами правления и ревизионной комиссии, закрылся на переучет. Каково же было горькое удивление проверяющих, когда они не обнаружили в магазине ни муки, ни сахара, ни тушенки, ни даже макарон. Полки, прилавки, ящики – все было пусто. Только посреди магазина на полу стояли огромные берцы сорок пятого размера, а в углу тускло поблескивал старый кассовый аппарат. К Козлевичу домой пришла повестка от следователя; водителя вызывали в качестве свидетеля по делу кооператива "Линейщик".
Заведующий и его друзья больше не появлялись, и зеленая "Газель" три дня простояла без дела.
Новые пассажиры, как и первые, явились под покровом темноты. Они тоже начали с невинной поездки за город, но мысль о водке возникла у них, едва машина проехала первые пятьсот метров. По-видимому, эти люди не представляли себе, как можно пользоваться автомобилем в трезвом виде, и считали "Газель" Козлевича притоном, где обязательно нужно вести себя развязно, орать песни и вообще прожигать жизнь.
Только тут Козлевич понял, почему мужики, проходившие мимо его "буханки" днем, так понимающе переглядывались и криво усмехались.
Всё пошло совсем не так, как он планировал. Ночами он мотался с включенными фарами по окрестным промзонам, слыша за спиной пьяные крики и хохот пассажиров, а днем, разбитый бессонницей, сидел у следователей и давал показания. Эти местные прожигали жизнь, похоже, на деньги, предназначенные для нужд армии, для помощи беженцам, для восстановления разрушенных городов. И Козлевич, против своей воли, снова погружался в дебри Уголовного кодекса, в мир статей о коррупции и злоупотреблении служебным положением.
Начались суды. И в каждом из них главным свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Его правдивые рассказы сбивали подсудимых с ног, и те, захлебываясь в слезах и оправданиях, признавались во всем. Он отправил за решетку целую кучу чиновников. Последней его жертвой стал местный филиал областной кинокомпании, снимавший в области патриотический фильм о добровольцах. Весь филиал получил условные сроки, а фильм, представлявший интерес только для следствия, был передан в архив вещественных доказательств.
После этого наступил крах. Зеленой "буханки" стали бояться, как дрона-камикадзе. Люди обходили стороной площадь, где Козлевич установил полосатый шлагбаум с табличкой "Автобиржа". За несколько месяцев Адам не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные во время ночных поездок.
Тогда он пошел на жертвы. На дверце автомобиля он вывел белой краской надпись "Прокачу с ветерком!" и снизил цену с пятисот рублей в час до трехсот. Но люди и тут не изменили тактику. Водитель медленно колесил по городу, подъезжал к офисам и кричал в окна:
– Воздух-то какой! Может, прокатимся?
Чиновники выглядывали на улицу и, под стук клавиатур, отвечали:
– Сам катайся! Стукач!
– Почему же стукач? – чуть не плача, спрашивал Козлевич.
– Стукач и есть, – отвечали служащие, – под проверку подведешь!
– А вы бы на свои катались! – запальчиво кричал водитель. – На личные деньги!
При этих словах чиновники переглядывались с ироничными улыбками и закрывали окна. Кататься в машине на свои деньги казалось им просто абсурдом.
Владелец "Прокачу с ветерком!" рассорился со всем городом. Он уже ни с кем не здоровался, стал нервным и злым. Завидев какого-нибудь госслужащего в дорогой куртке, он подъезжал к нему сзади и с горьким смехом кричал:
– Коррупционеры! А вот я вас сейчас под статью подведу! За растрату!
Госслужащий вздрагивал, делал вид, что крики относятся не к нему, и ускорял шаг. Но мстительный Козлевич продолжал ехать рядом и дразнил врага монотонным чтением статей из Уголовного кодекса: