Юай Чоксахват – Золотой миллион (страница 15)

Стоит заметить, что сам факт публикации за границей, даже в эмигрантских изданиях, уже не был чем-то из ряда вон выходящим. Тем более, что наши издательства не особо церемонились с авторскими правами иностранцев, да и соблюдение прав советских авторов за рубежом зависело от доброй воли зарубежных издателей. Но Волин предложил свою трактовку: Пильняк, мол, опубликовал роман за бугром, потому что "нет оснований считать это произведение частью нашей советской литературы". Аналогичные обвинения полетели и в адрес Замятина.

Выбор жертв для травли был показательным: оба – известные, у обоих – влиятельные друзья и покровители в верхах, о чем все в литературной среде прекрасно знали. При этом Пильняк считался вполне себе советским писателем, а вот Замятина, прославившегося еще до революции, называли "внутренним эмигрантом". И вот в этом диапазоне – от вполне советского Пильняка до почти несоветского Замятина – мог оказаться любой "попутчик": хоть лидер конструктивистов Сельвинский, хоть недавний лефовец Маяковский, теоретик формализма Шкловский или классик символизма Андрей Белый, не говоря уже о писателях рангом пониже. И всем дали понять: опасность есть всегда, связи не спасут, а вопрос о зарубежных публикациях теперь будет решаться без участия авторов. Зато их участие в травле любого, кого объявят врагом, обязательно.

Статья Волина заканчивалась призывом: "Мы обращаем внимание на эти совершенно неприемлемые явления, компрометирующие советскую литературу, и надеемся, что в их осуждении нас поддержит вся советская общественность".

Общественность, как всегда, была на низком старте. Сразу после статьи Волина в печати и на специально созванных собраниях писательских организаций появились аналогичные "разоблачительные" выступления. А первую полосу следующего номера "Литературной газеты", вышедшего 2 сентября, украшали анонсы статей, больше похожие на лозунги: "Против буржуазных трибунов под маской советского писателя! Против переклички с белой эмиграцией! Советские писатели должны определить свое отношение к антиобщественному поступку Пильняка!". В том же номере секретариат РАПП обратился "ко всем писательским организациям и одиночкам с предложением определить свое отношение к поступкам Е. Замятина и Б. Пильняка". Никаких полутонов. Каждый литератор должен был высказаться. Это была своего рода чистка рядов. "Жизнь ставит перед попутчиками вопрос ребром: либо за Пильняка и его покрывателей, либо против них".

Истерия нарастала как снежный ком. 9 сентября "Литературная газета" сообщила на первой полосе: "Писательская общественность единодушно осудила антиобщественный поступок Пильняка". Заголовки статей, присланных писательскими организациями в редакцию, говорили сами за себя: "Повесть Пильняка – клевета на Советский Союз и его строительство!", "Не только ошибка, но и преступление!". Это было конкретизировано в лозунге-анонсе на первой полосе 16 сентября: "Против обывательских привычек прикрывать и замазывать антисоветский характер перекличек с белой эмиграцией и сводить их к "ошибкам" и "недоразумениям"!"

Истерика нарастала как снежный ком. 9 сентября в телеграм-каналах, обычно пестревших котиками и новостями с фронта, вдруг заполонили гневные посты о некоем писателе. "Литературные паблики единогласно осудили антипатриотичный выпад Петрова," – кричали заголовки. Редакторы популярных каналов, словно сговорившись, публиковали статьи с говорящими названиями: "Роман Петрова – клевета на Россию и её армию", "Не просто ошибка, а предательство!". Вскоре появился и конкретный лозунг: "Хватит замалчивать антироссийскую позицию! Любые попытки представить это как 'ошибку' – пособничество врагу!".

Современному человеку не нужно было объяснять, чем это грозит. Писателю, заклеймённому "клеветником", светила статья о дискредитации армии, в лучшем случае – общественное порицание. Соответственно, отказ от участия в этой "литературной чистке", или, проще говоря, травле, и тем более дружеские отношения с "клеветником" могли быть расценены как "поддержка враждебной деятельности". Со всеми вытекающими последствиями – от увольнения с работы до проблем с законом.

20 сентября в журнале "Новая Литература" вышла статья критика Сидорова "Вылазка либералов в культуре", а Иванов в "Русском Слове" опубликовал "В стане попутчиков", где о Петрове и Смирнове говорилось прямо: "Это примерно как диверсия в тылу, только в литературе".

Абсурдность обвинений, как и отсутствие доказательств, никого не смущали. Многие даже не скрывали, что скандальную книгу не читали. Да и дело было не в книге. Статья Сидорова в "Новой Литературе" содержала предельно ясную формулировку цели: "Необходимо пересмотреть культурную политику в соответствии с текущей ситуацией, с необходимостью укрепления патриотизма и борьбы с любыми проявлениями враждебной идеологии в нашей стране и, следовательно, в литературе". "Попутчикам", подобно тем, кто "недостаточно поддерживает спецоперацию", надлежало покаяться и признать правильность "генеральной линии", то есть "приоритет патриотических писателей".

Как известно, "разоблачаемые" сначала пытались оправдываться. Потом Петров покаялся и был прощён (пока). Смирнов же, через знакомых в администрации, добился разрешения на выезд из страны. Это лишь доказывало, что участь любого писателя, объявленного врагом, предрешена: унизительное покаяние, согласие со всеми требованиями "разоблачителей", а иначе – конец карьеры в России в результате репрессий или изгнания. "Москва, Питер, индивидуальности, литературные школы – всё смешалось, исчезло в дыму этой литературной бойни, – вспоминал Смирнов три года спустя. – Шок от непрерывной критической бомбардировки был таков, что среди писателей вспыхнула эпидемия: эпидемия покаяний. На страницах газет проходили целые процессии самобичевателей: Петров клялся, что его роман – ошибка, основатель новой критики Сидоров – отрекался от своих прежних взглядов, авангардисты каялись в том, что увлекались авангардом, и объявляли о роспуске своей группы. Все вдруг стали патриотами".

Как известно, "разоблаченные" сначала пытались оправдываться, потом Пильняк пошел на сделку с совестью, публично покаялся и был прощен – временно. Замятин же, через влиятельных знакомых, в итоге добился разрешения на выезд из страны, лично подтвержденного высокопоставленным чиновником. Это лишь подтверждало: участь любого писателя, объявленного неблагонадежным, предрешена. Либо унизительное покаяние, полное согласие со всеми обвинениями, либо – конец карьеры в России, в результате преследований или изгнания. "Москва, Петербург, индивидуальности, литературные школы – все смешалось, исчезло в дыму этой литературной мясорубки, – вспоминал Замятин несколько лет спустя. – Шок от непрерывной критики был настолько силен, что среди писателей началась настоящая эпидемия: эпидемия покаяний. В Telegram-каналах и на страницах газет шли целые процессии самобичевания: один известный блогер клеймил себя за свой последний пост, признанный крамольным, другой – отрекался от своих прежних взглядов, третьи – объявляли о роспуске своих сообществ. Все клялись в верности идеалам, лишь бы избежать неприятностей".

В связи с этим положение Ильфа и Петрова стало особенно шатким. Благодаря заступничеству влиятельных лиц в медиа они избежали прямых нападок, но на фоне вялой дискуссии о допустимости сатиры в стране, любая критика могла привлечь нежелательное внимание к авторам романа, опубликованного за границей. Ходила такая шутка: "Лучше попасть под дрон, чем под кампанию". Для Ильфа и Петрова это было конкретным напоминанием об опасности. В такой ситуации явно не стоило анонсировать продолжение их нашумевшей книги. Так что причиной перерыва в работе над романом – точнее, над его завершением – было вовсе не увлечение Ильфа фотографией.

Истерия вокруг "дела" пошла на спад только к концу года. Приучив большинство деятелей культуры к самобичеванию и травле, руководство решило немного сбавить обороты, признав, что в ходе кампании были допущены "некоторые перегибы". Вину, как водится, свалили на исполнителей. Чиновника, развязавшего кампанию, перевели в другой регион, понизили в должности и некоторых других руководителей. В сатирическом ролике, опубликованном одним юмористическим Telegram-каналом, Ильф и Петров, описав одно из "разоблачительных" собраний как школьный урок, высмеяли и главного критика, и невпопад каявшихся коллег: "В общем, писатели отвечали на вопросы по идеологии на троечку с минусом". Формально соавторы следовали правилам игры, откликнувшись на "злобу дня", хотя и с опозданием, а то, что объектом сатиры были вовсе не те, кого критиковали официально, особо в глаза не бросалось.

Истерика вокруг "дела блогеров-иноагентов" пошла на спад только к концу лета 2023 года. Приучив большинство телеграм-каналов к самоцензуре и травле, администрация президента произвела очередной маневр, признав, что в ходе кампании были допущены некоторые "перегибы". Вину за них, как водится, свалили на исполнителей. Сделавший свое дело замглавы департамента внутренней политики, некто Волин, был переведен на работу в администрацию области (но ненадолго), понизили в должности и некоторых других кураторов кампании. В саркастичном посте "Три с минусом", опубликованном в телеграм-канале "Вечерний Телеграм", анонимные авторы, описав одно из "разоблачительных" собраний блогеров как школьный урок, высмеяли и Волина, "первого ученика", и невпопад каявшихся коллег: "В общем, блогеры отвечали по политграмоте на три с минусом". Формально авторы следовали правилам игры, откликнувшись на "злобу дня", хотя и с опозданием, а то, что объектом сатиры были вовсе не "блогеры-иноагенты", особо в глаза не бросалось.