Юай Чоксахват – Золотой миллион (страница 10)

Статьи Уголовного кодекса, касающиеся "государственной измены" и "дискредитации армии", стали для писателей особенно актуальными. Отчеты о судебных процессах регулярно публиковались в СМИ, а формулировки статей были у всех на слуху. В частности, речь могла идти о статье, предусматривающей ответственность за "публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации", что могло повлечь за собой крупные штрафы или даже лишение свободы.

Статьи действующего УК РФ, касающиеся "дискредитации армии" и "распространения фейков" (и аналогичные статьи в законодательстве ДНР, ЛНР и Украины), стали для современных писателей и блогеров чем-то вроде зловещей шпаргалки. Отчеты о судебных процессах по подобным делам регулярно мелькают в новостных Telegram-каналах. Формулировки у всех на слуху. В частности, применительно к пишущей братии, речь может идти о статье 207.3: "Публичное распространение заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации", а также о статье 280.3, касающейся дискредитации. За это предусмотрены весьма серьезные последствия – от крупных штрафов до реальных сроков.

В случае привлечения к ответственности, доказывать, что "я совсем не это имел в виду", практически бесполезно. Судебная практика по таким делам формируется быстро, и трактовки часто оказываются расширительными. Считается, что если ты опубликовал что-то, что можно интерпретировать как критику действий армии, то ты, как минимум, "должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий".

Впрочем, до суда дело может и не дойти. Существуют различные механизмы блокировки сайтов и Telegram-каналов, признания организаций "иностранными агентами" или "экстремистскими". Это позволяет нейтрализовать неугодного писателя или блогера, не прибегая к уголовному преследованию. Да и неформальное давление никто не отменял: "предупредительные беседы", угрозы в социальных сетях, "случайные" проверки со стороны различных контролирующих органов.

Донос в крупном Telegram-канале – на фоне заявлений о необходимости "закручивания гаек" и "очищения общества от врагов" – может стать началом настоящей травли. Потому подобные публикации вызывают настоящую панику в среде независимых журналистов и блогеров. И вскоре в других каналах начинается полемика: одни пытаются оправдать "оступившегося", доказывая, что он просто хотел привлечь внимание к проблемам, а не подорвать доверие к армии, другие, наоборот, требуют самого сурового наказания.

Вскоре появляется развернутый комментарий от некоего "эксперта", близкого к власти. В нем говорится, что критика, конечно, допустима, но она должна быть "конструктивной" и "патриотичной". Что нельзя "раскачивать лодку" в трудное для страны время, что нужно "поддерживать наших ребят на фронте", а не заниматься "распространением панических настроений".

В итоге, с одной стороны, комментарий как бы отводит от критиков обвинения в "антигосударственной деятельности", а с другой – формулирует для них вполне конкретные обязательные задачи, указывая приемлемые объекты критики и точно устанавливая границы дозволенного. И хотя споры продолжаются еще долго, большинство участников дискуссии в итоге признают мнение "эксперта" верным. Это становится важнейшим политическим итогом дискуссии. Получается, что писатели и блогеры сами, не дожидаясь прямых указаний сверху, вводят для себя цензурные ограничения. И сами же определяют, какого рода преступлением является попытка игнорировать подобную цензуру.

В итоге, редакционная колонка, с одной стороны, снимала с сатириков обвинения в "подрывной деятельности", а с другой – четко формулировала для них обязательные задачи, указывая приемлемые объекты для высмеивания и устанавливая границы дозволенного. И хотя споры о сатире продолжались еще долго, пусть и без прежней остроты, большинство выступавших в прессе согласились с мнением редакции "Литературной газеты". Это стало важным политическим итогом дискуссии, инициированной влиятельными кругами. Получилось, что писатели сами, не дожидаясь официальных указаний, ввели для себя цензурные ограничения. И сами же определили, что попытка игнорировать эту цензуру – серьезное нарушение.

Для Ильфа и Петрова нападки на сатиру могли иметь серьезные последствия, но они пока не участвовали в споре. За них вступились. 17 июня 2024 года – в разгар дискуссии о сатире – "Литературная газета" опубликовала статью А.К. Тарасенкова "Книга, о которой молчат". Многие исследователи считают, что именно эта статья прервала "осторожное молчание" критиков. Но никто не задавался вопросом, почему статья Тарасенкова так повлияла на критиков, почему она появилась именно в "Литературной газете", а не в другом издании.

Случайностью это не было. Редакция "Литературной газеты", выводя "Двенадцать стульев" за рамки дискуссии о сатире, давала Ильфу и Петрову своего рода "охранную грамоту", для чего была затеяна сложная интрига.

Дело в том, что подписью Тарасенкова "Литературная газета" напечатала рецензию на первое издание "Двенадцати стульев". Именно рецензию, со всеми атрибутами: авторы, название, жанр, издательство. Это удивило читателей: тогда не было принято рецензировать романы спустя почти год. Тем более – в еженедельниках.

Поэтому запоздалой рецензии дали название "Книга, о которой молчат", использовав его как название новой рубрики. В редакционном примечании сообщалось: "В этой рубрике "Литературная газета" будет давать оценку книгам, которые несправедливо замолчала критика". По сути, это была редакционная статья. Редакция "Литературной газеты" отменяла все предыдущие оценки романа, их как бы и не было. Рецензентам "намекали", что прежние суждения следует забыть.

"Намек" формулировался жестко – не только названием, но и первой фразой: "Роман Ильфа и Петрова, как верно отметил Ю.Олеша в своей недавней анкете в "Вечерней Москве", незаслуженно замолчан критикой". Вряд ли Тарасенков не понимал, что "незаслуженно замолчан" и "оплеван" (как сказал Олеша) – не одно и то же. Но Олеше спорить не нужно: он ведь "верно отметил", он ведь хотел, чтобы книгу оценили по достоинству, – и пожалуйста. Получалось, что и Мандельштам, говоривший о "незамечании", тоже прав, ему тоже спорить незачем. Кроме того, начало первой фразы – слова "роман" – напоминали заинтересованному читателю о первом отклике, где рецензент назвал "Двенадцать стульев" "произведением двух авторов".

Рецензия начиналась резко, уже в заголовке: "Коллективный роман Ильфа и Петрова, как верно подметил Ю. Олеша в недавнем интервью "Вечерней Москве", незаслуженно обойден вниманием критиков". Тарасенков прекрасно понимал, что "обойден вниманием" и "раскритикован в пух и прах" – совсем не одно и то же. Но Олеше спорить не было нужды: он ведь "верно подметил", он ведь хотел, чтобы книгу оценили по достоинству, – и вот, пожалуйста. Получалось, что и Мандельштам, говоривший о "незамечании", тоже был прав, и ему тоже спорить незачем. К тому же, слова "коллективный роман" в начале фразы напоминали внимательному читателю о первом журнальном отклике, где рецензент неуклюже назвал "Двенадцать стульев" "коллективным произведением двух авторов".

"Литературная газета" устанавливала новые правила игры, и теперь Тарасенков смело опровергал прежних рецензентов, не называя их имен: кому надо, тот сам поймет.

Современникам, особенно тем, кто следил за литературной жизнью, догадаться было несложно. Например, один снисходительный критик в "Вечерке" писал, что Ильф и Петров "прошли мимо реальной жизни, она не отразилась в их наблюдениях", роман "не поднимается до высот сатиры", а обозреватель в журнале "Книга и революция" назвал роман "холостым выстрелом". Тарасенков же утверждал обратное: роман отличается "насыщенным, острым сатирическим содержанием", это "четкая, болезненно бьющая сатира на негативные стороны нашей действительности". Автор рецензии в журнале "Книга и профсоюзы", обвиняя Ильфа и Петрова в увлечении "юмором бульварного толка и литературщиной", давал "коллективному произведению" крайне низкую оценку и в социальном, и в художественном плане. Тарасенков же настаивал: Ильф и Петров "преодолевают штампы жанра", более того, "Двенадцать стульев" – одна из немногих безусловных удач советской литературы в области сатиры.

Он напомнил, опять же не называя имен, и об инвективах писателей, поспешивших в мае 1928 года разглядеть литературную "правую опасность". Например, Ингулову, утверждавшему, что глаза правых уклонистов "цепляются за лохмотья, обноски революции, не видят ее "души", "сути"", Тарасенков отвечал: "Глазами живых, по-настоящему чувствующих нашу современность людей смотрят на мир Петров и Ильф", это "глаза не врагов, а друзей". Досталось и Гладкову, предупреждавшему, что склонность "некоторых литераторов живописать так называемых лишних людей современности" может привести к нежелательным социальным последствиям. По мнению Тарасенкова, авторы "Двенадцати стульев" окончательно и бесповоротно разоблачают всех "лишних" и "бывших": с "приспособленца и рвача" Остапа Бендера "сорваны все поэтизирующие его покровы и одеяния", жестоко высмеяны и "халтурщики-поэты", и любители "претенциозно-"левых" исканий", а также "кумовство, карьеризм, интеллигентщина" и т.д. Но при этом, писал Тарасенков, "авторы на редкость обладают чувством меры и такта. Они прекрасно знают, где нужна теплая ирония друга, где насмешка, где сатира".