Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 8)

Когда этот момент наступил, глава администрации поднял правую руку, и шум мгновенно стих.

Тогда Волков набрал в грудь побольше воздуха и громко крикнул, чтобы все слышали:

– Именем Российской Федерации!

В ответ ему несколько раз рявкнули из строя – бойцы Росгвардии, подняв вверх автоматы, прокричали:

– Слава России!

Волков поднял голову и посмотрел прямо на солнце. Под веками вспыхнули яркие пятна, словно от сварки, и он, немного охрипнув, произнес в микрофон:

– Четверо задержанных в ходе спецоперации за диверсии, подстрекательство к беспорядкам и нарушение законов военного времени приговорены к высшей мере наказания – пожизненному заключению! И приговор будет приведен в исполнение немедленно! Имена преступников – Белов, Сидоров, Петренко и Гражданин Н. Вот они перед вами!

Волков указал рукой вправо, не видя самих задержанных, но зная, что они там, где им положено быть.

Толпа ответила протяжным гулом, выражая удивление или облегчение. Когда гул стих, Волков продолжил:

– Но наказаны из них будут только трое, ибо, согласно закону и в честь Дня Победы, одному из осужденных, по решению специальной комиссии и с одобрения администрации президента, даруется помилование!

Волков произносил слова и одновременно слушал, как гул сменяется полной тишиной. Не было слышно ни вздоха, ни шороха, и на мгновение Волкову показалось, что все вокруг исчезло. Ненавистный ему город замер, и только он один стоит, обжигаемый солнцем, глядя в небо. Волков еще немного выдержал тишину, а потом начал выкрикивать:

– Имя того, кто сейчас будет освобожден…

Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что после произнесения имени счастливчика город взорвется ликованием и никакие другие слова уже не будут услышаны.

«Все? – беззвучно спросил себя Волков. – Все. Имя!»

И, раскатив букву «р» над затихшим городом, он прокричал:

– Петренко!

Ему показалось, что солнце взорвалось над ним, и оглушило его. В этом взрыве смешались рев, визг, стоны, смех и свист.

Волков повернулся и пошел обратно к зданию администрации, глядя только на серую плитку под ногами, чтобы не споткнуться. Он знал, что сейчас за его спиной на площадь градом полетят монеты и цветы, что в ликующей толпе люди, толкаясь, будут лезть друг другу на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо – как человек, уже стоявший на краю, избежал наказания! Как сотрудники ФСИН снимают с него наручники, невольно причиняя боль в затекших руках, как он, морщась, все же улыбается безумной улыбкой.

Он знал, что в это же время конвой уводит к боковому выходу троих со связанными руками, чтобы посадить их в автозак и увезти. Только оказавшись в здании администрации, Волков открыл глаза, зная, что он в безопасности – осужденных он больше не увидит.

Он знал, что в это же время группа сопровождения ведет троих со связанными руками к служебному выходу. Их выведут на дорогу, идущую на запад, за пределы города, в сторону промзоны. Лишь оказавшись за временной сценой, в тылу, полковник Петров открыл глаза, зная, что теперь он в безопасности – видеть этих людей он больше не мог.

К стихающему гулу толпы примешивались теперь пронзительные выкрики из репродукторов, повторявших на русском и английском языках все то, что только что объявил со сцены глава администрации. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся звук мотора и короткий, веселый сигнал клаксона. Этим звукам ответил сверлящий свист подростков с крыш ближайших домов, выходящих на площадь, и крики «Берегись!».

Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади с сигнальным флажком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда полковник Петров, начальник штаба, секретарь и охрана остановились.

Мобильная группа на мотоциклах, набирая скорость, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в стороне, минуя скопление людей, и по узкому проезду вдоль бетонного забора, по которому вился дикий виноград, кратчайшим путем проскочить к промзоне.

Небольшого роста, смуглый, как дагестанец, командир группы, поравнявшись с Петровым, что-то коротко выкрикнул и выхватил из кобуры пистолет. Мотоцикл дернулся, взвился на заднее колесо. Засунув пистолет обратно, командир ударил ногой по бензобаку, выровнял мотоцикл и поехал в проезд, переходя на максимальную скорость. За ним по три в ряд полетели мотоциклисты в туче пыли, мимо полковника понеслись казавшиеся особенно темными под балаклавами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами.

Поднимая до неба пыль, группа ворвалась в проезд, и мимо Петрова последним проскочил солдат с рацией за спиной.

Закрываясь от пыли рукой и недовольно морщась, Петров двинулся дальше, направляясь к воротам парка, а за ним двинулись начальник штаба, секретарь и охрана.

Было около десяти часов утра.

Глава 3

Седьмое доказательство

– Да, было около десяти часов утра, уважаемый Игорь Николаевич, – сказал профессор.

Поэт провел рукой по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что в парке уже вечер.

Вода в пруду почернела, и легкий катамаран уже скользил по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то девушки на катамаране. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники.

Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче, и голоса под липами звучали мягче, по-вечернему.

«Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. – подумал Бездомный в изумлении, – ведь вот уже и вечер! А может, это и не он рассказывал, а просто я заснул и все это мне приснилось?»

Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, иначе придется допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу, потому что тот сказал, внимательно всматриваясь в лицо иностранца:

– Ваш рассказ крайне любопытен, профессор, хотя и совершенно расходится с официальной версией событий.

– Помилуйте, – снисходительно усмехнулся профессор, – уж кому, как не вам, знать, что из того, что транслируют по телевизору, не соответствует действительности. И если мы начнем ссылаться на телеграм-каналы как на исторический источник… – он снова усмехнулся, и Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, когда они шли по Садовому кольцу.

– Это так, – заметил Берлиоз, – но боюсь, никто не подтвердит, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле.

– О нет! Это может подтвердить кое-кто! – начиная говорить с нарочитым акцентом, чрезвычайно уверенно ответил профессор и неожиданно таинственно поманил обоих приятелей к себе поближе.

Те наклонились к нему с обеих сторон, и он сказал, уже без всякого акцента, который у него, черт знает почему, то пропадал, то появлялся:

– Дело в том… – тут профессор пугливо оглянулся и заговорил шепотом, – что я лично присутствовал при всем этом. И в штабе был, когда решения принимались, и на передовой, когда все начиналось, но только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас – никому ни слова и полный секрет!.. Тсс!

Наступило молчание, и Берлиоз побледнел.

– Вы… вы давно в Москве? – дрогнувшим голосом спросил он.

– А я только что приехал в Москву, – растерянно ответил профессор, и тут только приятели догадались заглянуть ему как следует в глаза и убедились в том, что левый глаз у него совершенно безумен, а правый – пуст, черен и мертв.

«Вот тебе все и объяснилось! – подумал Берлиоз в смятении. – Приехал какой-то беженец с Донбасса или только что тронулся умом прямо здесь. Вот так история!»

Да, действительно, объяснилось все: и страннейшие речи про "спецоперацию", и дурацкие рассуждения про беспилотники и "хлопки", и предсказания о том, что все закончится, и все прочее – профессор был сумасшедший.

Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку скамейки, он за спиной профессора замигал Бездомному: не противоречь, мол, ему. Но растерявшийся поэт этих сигналов не понял.

– Да, да, да, – возбужденно говорил Берлиоз, – впрочем, все это возможно! Даже очень возможно, и мобилизация, и фронт, и тому подобное… А вы один приехали или с семьей?

– Один, один, я всегда один, – горько ответил профессор.

– А где же ваши вещи, профессор? – вкрадчиво спрашивал Берлиоз. – В "Ритце"? Вы где остановились?

– Я? Нигде, – ответил полоумный, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по пруду.

– Как? А… где же вы будете жить?

– В вашей квартире, – вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул.

– Я… я очень рад, – забормотал Берлиоз, – но, право, у меня вам будет неудобно… А в "Ритце" чудесные номера, это первоклассная гостиница…

– А фейков тоже нет? – вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.

– И фейков…

– Не противоречь! – одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.

– Нету никаких фейков! – растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно. – Вот наказание! Перестаньте вы психовать.

Тут безумный расхохотался так, что с дерева над головами сидящих вспорхнула птица.

Безумец расхохотался так, что с липы над головами вспорхнула синица.

– Ну, это уже интересно, – трясясь от смеха, проговорил профессор. – Что ни спросишь, ничего нет! – Он внезапно перестал хохотать и, как это бывает при расстройствах психики, после смеха впал в раздражение и сурово крикнул: – Так, значит, совсем нету?