Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 7)

Петров отбросил эту мысль, и она улетучилась в одно мгновение, как и появилась. Она исчезла, а тоска осталась необъяснимой, ибо не могла же её объяснить промелькнувшая, как молния, и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: "Бессмертие… пришло бессмертие…" Чьё бессмертие пришло? Этого не понял полковник, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть в душном кабинете.

– Хорошо, – сказал Петров, – пусть будет так.

Тут он оглянулся, обвёл взглядом привычный мир своего кабинета и удивился перемене. Исчезли фотографии семьи, исчезли строгие линии шкафов, и карта боевых действий, и даже сам свет. Поплыла вместо этого какая-то багровая муть, в ней закачались обрывки мыслей и потянулись куда-то, а вместе с ними поплыл и сам Петров. Теперь его уносил, сдавливая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.

– Тесно мне, – пробормотал Петров, – тесно мне!

Он холодной влажной рукой сорвал галстук, и тот упал на пол.

– Сегодня душно, где-то гроза надвигается, – отозвался Сидоров, не сводя глаз с покрасневшего лица полковника и предвидя все муки, которые ещё предстоят. "Ох, и тяжёлый месяц выдался!"

– Нет, – сказал Петров, – дело не в духоте, а в том, что мне стало тесно с тобой, Сидоров, – и, прищурившись, Петров улыбнулся и добавил: – Береги себя, генерал.

Тёмные глаза генерала блеснули, и, не хуже, чем ранее полковник, он выразил на своём лице удивление.

– Что я слышу, полковник? – гордо и спокойно ответил Сидоров, – ты угрожаешь мне после вынесенного решения, утверждённого тобой самим? Не может быть! Мы привыкли к тому, что полковник выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не подслушает ли нас кто-нибудь, полковник?

Петров мёртвыми глазами посмотрел на генерала и, оскалившись, изобразил улыбку.

– Что ты, генерал! Кто же может услышать нас здесь? Разве я похож на юного добровольца, которого сегодня отправляют на передовую? Мальчик я, Сидоров? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплена территория, оцеплено здание, так что и мышь не проскочит! Да не только мышь, не проникнет даже этот… из "Азова". Кстати, ты знаешь такого, генерал? Да… если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы об этом, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, генерал, отныне покоя! Ни тебе, ни твоим людям, – и Петров указал вдаль направо, туда, где вдали виднелись новостройки, – это я тебе говорю – Петров, полковник!

– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил Сидоров, и глаза его сверкнули. Он поднял руку к потолку и продолжал: – Знают люди, что ты ненавидишь их лютой ненавистью и много горя ты им причинишь, но вовсе ты их не сломишь! Защитит их правда! Услышат нас, услышит руководство, укроет нас от губителя Петрова!

– Знаю, знаю! – дерзко ответил черноволосый Каифа, и глаза его вспыхнули. Он поднял руку к небу и продолжил: – Знает народ, что ты ненавидишь нас лютой ненавистью и много бед нам причинишь, но не уничтожишь! Защитит нас Бог! Услышит нас, услышит всемогущий президент, защитит от губителя Петрова!

– О нет! – воскликнул Петров, и с каждым словом ему становилось все легче: не нужно было больше притворяться, подбирать слова. – Слишком много ты жаловался президенту на меня, и настал мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в область и не в Москву, а прямо в бункер, самому президенту, весть о том, как вы заведомых диверсантов в городе прячете от наказания. И не водой из городского водопровода, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда город! Нет, не водой! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен плакаты, перемещать Росгвардию, пришлось, видишь, самому приехать, смотреть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, глава общины. Увидишь ты не один взвод в городе, нет! Придет под стены города полностью бригада спецназа, подъедет чеченский батальон "Ахмат", тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного наркомана и пожалеешь, что отправил на нары блогера с его мирными стримами!

Лицо главы общины покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно Петрову, ухмыльнулся, оскалившись, и ответил:

– Веришь ли ты, Петров, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам смутьян в город, и ты, силовик, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он народ взбудоражил, над ценностями надругался и подвел народ под пули! Но я, глава общины, пока жив, не дам на поругание традиции и защищу народ! Ты слышишь, Петров? – И тут Каифа грозно поднял руку: – Прислушайся, Петров!

Каифа замолчал, и Петров снова услышал как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам его кабинета. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо Петрову. А за спиной у него, там, за дверями приемной, слышались тревожные сигналы раций, тяжелый топот сотен ног, лязг амуниции, – тут Петров понял, что ОМОН уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и диверсантов предсмертный парад.

– Ты слышишь, Петров? – тихо повторил глава общины, – неужели ты скажешь мне, что все это, – тут глава общины поднял обе руки, и темная шапка свалилась с головы Каифы, – вызвал жалкий наркоман?

Петров тыльной стороной ладони вытер мокрый, холодный лоб, посмотрел на пол, потом, прищурившись, в потолок, увидел, что яркий свет почти над самой его головой, а тень Каифы совсем съежилась у ножки стола, и сказал тихо и равнодушно:

– Дело идет к обеду. Мы увлеклись беседой, а между тем надо продолжать.

В изысканных выражениях извинившись перед главой общины, он попросил его присесть на диван в углу и подождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с задержанием.

Принеся свои извинения высокопоставленному представителю духовенства в самых изысканных выражениях, он попросил его присесть на скамейку в тени декоративной яблони и немного подождать, пока он вызовет остальных участников для финального короткого совещания и отдаст последние распоряжения, касающиеся исполнения приговора.

Представитель духовенства вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а чиновник вернулся на балкон. Там он поручил ожидавшему его секретарю пригласить в сад представителя Росгвардии, командира отряда специального назначения, а также двух членов городской администрации и начальника службы безопасности комплекса "Москва-Сити", которые ждали вызова на террасе ниже, у фонтана. Чиновник добавил, что он сейчас сам спустится, и ушел во внутренние покои.

Пока секретарь собирал совещание, чиновник в комнате, затемненной от солнца плотными шторами, коротко переговорил с человеком, чье лицо было наполовину скрыто капюшоном, хотя солнечные лучи и не могли ему помешать в этой комнате. Разговор был очень коротким. Чиновник тихо произнес несколько слов, после чего человек ушел, а чиновник через колоннаду прошел в сад.

Там, в присутствии всех, кого он хотел видеть, чиновник торжественно и сухо подтвердил, что утверждает обвинительный приговор Имяреку, и официально спросил у представителей городской администрации, кого из задержанных они хотят помиловать. Получив ответ, что это – Некто, чиновник сказал:

– Очень хорошо, – и велел секретарю немедленно занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка флешку и торжественно произнес: – Пора!

Тут все присутствующие двинулись вниз по широкой мраморной лестнице между стенами роз, источавших пьянящий аромат, спускаясь все ниже и ниже к стене комплекса, к воротам, выходящим на большую, ровно вымощенную площадь, в конце которой виднелись современные небоскребы.

Как только группа вышла из сада на площадь и поднялась на просторную каменную платформу, возвышающуюся над площадью, чиновник, оглядываясь сквозь прищуренные веки, оценил обстановку. Пространство, которое они только что прошли, от стены комплекса до платформы, было пустым, но впереди себя чиновник уже не видел площади – ее поглотила толпа. Она бы заполонила и саму платформу, и очищенное пространство, если бы тройной ряд бойцов Росгвардии по левую руку чиновника и бойцов отряда специального назначения по правую – не сдерживал ее.

Итак, чиновник поднялся на платформу, машинально сжимая в кулаке ненужную флешку и щурясь. Щурился чиновник не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он почему-то не хотел видеть группу осужденных, которых, как он прекрасно знал, сейчас вслед за ним выводят на платформу.

Как только белое пальто с красной подкладкой появилось на каменном выступе над краем человеческого моря, до слуха чиновника докатилась звуковая волна: «У-у-у…». Она началась негромко, зародившись где-то вдали, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. «Увидели меня», – подумал чиновник. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно снова стала расти и, раскачиваясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские крики. «Это их вывели на платформу… – подумал чиновник, – а крики оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед».

Он подождал немного, понимая, что никакими приказами не заставишь толпу замолчать, пока она не выплеснет все, что у нее накопилось. Нужно, чтобы сами выкричались.