Юай Чоксахват – Вместо пролога (страница 10)

Иван кинулся вправо, и тиктокер – тоже вправо! Иван – влево, и тот мерзавец туда же.

– Ты что, специально под ногами крутишься? – взревел Иван, теряя терпение. – Я тебя сам сдам в полицию!

Иван попытался схватить мерзавца за рукав куртки, но промахнулся. Регент словно испарился.

Иван огляделся и увидел ненавистного незнакомца вдалеке. Тот уже был у выхода на бульвар, и не один. К нему присоединился этот подозрительный тип. И это еще не все: третьим в компании оказался огромный черный котяра, размером с небольшую собаку, с длинными, как у гусара, усами. Троица двинулась по бульвару, причем кот шел на задних лапах.

Иван бросился в погоню, но сразу понял, что догнать их будет непросто.

Троица быстро пересекла бульвар и оказалась на Садовом кольце. Сколько Иван ни прибавлял шагу, расстояние не сокращалось. Не успел он опомниться, как оказался у светофора, где ситуация стала еще хуже. Вокруг было полно машин, люди переходили дорогу. Злодеи решили применить излюбленный прием – разделиться.

Регент ловко запрыгнул в маршрутку, идущую в сторону области, и исчез. Потеряв одного из преследуемых, Иван сосредоточился на коте. Он увидел, как тот подошел к электросамокату, припаркованному у тротуара, оттолкнул от него какую-то девушку, вскочил на платформу и умчался.

Поведение кота настолько поразило Ивана, что он застыл на месте, как вкопанный. Но тут его поразило еще больше поведение девушки. Увидев кота на самокате, она завизжала:

– Котам нельзя! Котам нельзя! Слезь, а то в телегу напишу!

Ни девушку, ни прохожих не удивило главное: не то, что кот едет на самокате, а то, что он вообще умеет это делать!

Кот оказался не только умелым, но и дисциплинированным. Услышав крик, он спрыгнул с самоката и сел на тротуаре, поглаживая усы лапой. Но когда девушка попыталась снова встать на самокат, кот поступил как любой, кого выгнали, но кому все равно нужно ехать. Он дождался, пока она отъедет, запрыгнул на заднее колесо и покатил, экономя деньги.

Увлекшись котом, Иван чуть не потерял главного – профессора. Но тот не успел скрыться. Иван увидел серую кепку в толпе людей у входа в метро. В мгновение ока Иван оказался там. Но удачи не было. Он прибавлял шагу, бежал трусцой, толкал прохожих, но ни на сантиметр не приблизился к профессору.

Засмотревшись на этого мерзкого кота, Иван чуть не упустил самого важного – профессора. Но, к счастью, тот не успел далеко уйти. Иван заметил его серую кепку в толпе в начале Тверской, бывшей Горького. В мгновение ока Иван и сам оказался там. Но удача не спешила улыбаться. Поэт и ускорял шаг, и переходил на бег, расталкивая прохожих, но ни на сантиметр не приблизился к профессору.

Как ни был расстроен Иван, его поражала эта сверхъестественная скорость погони. Не прошло и двадцати секунд, как после Тверской площади Иван Николаевич уже был ослеплен огнями на Манежной. Еще несколько секунд, и вот какой-то темный переулок с разбитым асфальтом, где Иван Николаевич споткнулся и содрал колено. Снова освещенная магистраль – улица Волхонка, потом переулок, потом Пречистенка и еще переулок, унылый, грязный и тускло освещенный. И вот здесь Иван Николаевич окончательно потерял того, кто ему так нужен. Профессор исчез.

Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что профессор непременно должен быть в доме номер тринадцать и обязательно в квартире сорок семь.

Ворвавшись в подъезд, Иван Николаевич взлетел на второй этаж, сразу нашел нужную квартиру и нетерпеливо позвонил. Ждать пришлось недолго: дверь открыла какая-то девочка лет пяти и, ничего не спрашивая, тут же убежала куда-то.

В огромной, до крайности запущенной прихожей, слабо освещенной маленькой лампочкой под высоким, грязным потолком, на стене висел старый велосипед без колес, стоял огромный сундук, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные завязки свисали вниз. За одной из дверей гулкий мужской голос из телевизора сердито читал какие-то стихи.

Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке и сразу направился в коридор, рассуждая так: «Он, конечно, спрятался в ванной». В коридоре было темно. Потыкавшись в стены, Иван увидел слабую полоску света внизу под дверью, нащупал ручку и резко дернул ее. Защелка отскочила, и Иван оказался именно в ванной, и подумал, что ему повезло.

Однако повезло не так уж, как хотелось бы! На Ивана пахнуло влажным теплом, и при свете тусклой лампочки он разглядел старые тазики, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от облупившейся эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая женщина, вся в пене и с мочалкой в руках. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, приняв его за кого-то другого в этом тусклом свете, сказала тихо и весело:

– Кирюша! Хватит дурачиться! Ты что, с ума сошел? Федор Иванович сейчас вернется. Уходи отсюда немедленно! – и махнула на Ивана мочалкой.

Недоразумение было налицо, и виноват в нём был, конечно, Иван Николаевич. Но признаваться в этом он не захотел и, воскликнув укоризненно: "Ах ты, провокаторша!" – тут же зачем-то оказался на кухне. Там никого не было, и на плите в полумраке стояли, молча, несколько остывших электрочайников. Один луч от уличного фонаря, просочившись сквозь грязное, давно не мытое окно, скупо освещал угол, где в пыли и паутине висела старая иконка, из-за которой торчали концы двух поминальных свечей. Под большой иконкой висела маленькая – бумажная, заламинированная.

Никому не известно, какая мысль пришла в голову Ивану, но, прежде чем выбежать в подъезд, он забрал одну из этих свечей, а также и бумажную иконку. С этими предметами он покинул чужую квартиру, что-то бормоча, смущаясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной, невольно пытаясь угадать, кто этот наглый Кирилл и не ему ли принадлежит эта дурацкая шапка-ушанка.

В пустынном, мрачном дворе Иван оглянулся, ища беглеца, но того нигде не было. Тогда Иван твёрдо сказал себе:

– Ну конечно, он на набережной! Вперёд!

Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему он полагает, что этот тип именно на набережной, а не где-нибудь в другом месте. Да беда в том, что спросить-то было некого. Мерзкий двор был совершенно пуст.

Через короткое время можно было увидеть Ивана Николаевича на гранитных ступенях набережной.

Сняв с себя одежду, Иван отдал её какому-то приятному бородачу, курящему самокрутку возле рваной камуфляжной куртки и стоптанных берцев. Помахав руками, чтобы остыть, Иван ласточкой прыгнул в воду. Дух перехватило у него, до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не удастся, пожалуй, вынырнуть. Однако вынырнуть удалось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван Николаевич начал плавать в пахнущей мазутом чёрной воде меж изломанных огней береговых фонарей.

Когда мокрый Иван пританцовывая поднялся по ступеням к тому месту, где осталось под охраной бородача его шмотьё, выяснилось, что похищено не только оно, но и первый, то есть сам бородач. Точно на том месте, где была куча одежды, остались старые треники, рваная камуфляжная куртка, свеча, иконка и коробок спичек. Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в то, что было оставлено.

Тут его стали беспокоить две мысли: первая – это то, что исчез пропуск волонтёра, с которым он никогда не расставался, и, вторая – удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по городу? Всё-таки в трениках… Правда, кому какое дело, а всё же не случится ли какой-нибудь придирки или задержания.

Иван оторвал штанины треников там, где те затягивались на щиколотке, в расчёте на то, что, может быть, в таком виде они сойдут за бриджи, забрал иконку, свечу и спички и двинулся, сказав самому себе:

– К "Грибоедову"! Вне всяких сомнений, он там.

Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, громыхая, грузовики, на платформах которых, на мешках с песком, раскинувшись животами кверху, лежали какие-то уставшие солдаты. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел свет от настольной лампы, и из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев какой-нибудь патриотической песни.

Город жил своей обычной вечерней жизнью. По улицам, поднимая пыль, проносились грузовики с гуманитаркой, позвякивая цепями креплений. На платформах, прямо на мешках с помощью, лежали уставшие добровольцы, возвращавшиеся с передовой. В окнах многоэтажек горел свет, льющийся из-под оранжевых абажуров. И почти из каждого окна, из каждой подворотни, из каждого двора доносились обрывки новостей из Telegram-каналов и тревожная музыка, словно реквием по уходящему дню.

Опасения Ивана Николаевича оправдались: прохожие обращали на него внимание, оглядывались. Он решил уйти с центральных улиц и пробираться переулками, где меньше людей, где меньше шансов, что к нему пристанут с вопросами о том, куда он направляется и почему выглядит таким растерянным.

Иван свернул в лабиринт тихих переулков, стараясь идти вдоль стен, пугливо оглядываясь, прячась в тени подъездов и избегая перекрестков с блокпостами и шикарных ворот элитных жилых комплексов.

И на всем его пути его преследовала тревожная музыка, словно аккомпанирующая его страху и неопределенности.